ещё дремал, когда агрессивно ворчащий мотоцикл с двумя седоками занял позицию в тени деревьев. Это был не просто «Урал» — это было произведение искусства, рождённое в горниле страсти и мастерства.
Чёрная краска с рубиново-красными разводами покрывала его корпус, создавая впечатление, будто по металлу растеклись сгустки расплавленного огня. Роспись, выполненная вручную, рассказывала свою историю нежной любви к стальному коню: мистические узоры переплетались с геометрическими фигурами, а в некоторых местах проглядывали силуэты женщин. Хромированные детали сверкали на солнце, а кастомный выхлоп издавал приглушённое урчание, будто мотоцикл был жив и дышал.
Сиденье, обтянутое кожей с тиснёным узором, приглашало в путешествие. Руль был отделан красными вставками, перекликающимися с росписью на баке.
Серебристый минивэн многодетной матери замер неподалёку и казался безобидной точкой на фоне просыпающегося города.
Саймон спешился, снял шлем и проследил взглядом за двумя резвоногими мальчишками в лёгких куртках и с рюкзаками за спинами, которые выскочили из автомобиля, помахали рукой водителю и, толкаясь и хохоча, побежали через школьный двор.
— Знаешь, что меня поражает? — спросил он, поворачиваясь к Алине. — Как она умудряется всё это тащить на себе? Я вот троих детей не смог бы воспитать, даже если бы попробовал.
Она усмехнулась, подняла забрало и заговорила:
— Ты и одного не потянешь. Твоя версия отцовства на сегодняшний день — стоять рядом с мамашей и обольстительно улыбаться. Кстати, детей у неё четверо, помимо мальчиков есть ещё две девочки.
Саймон фыркнул:
— Я, знаешь ли, к плёнкам и не рвусь. А эта женщина... Интересно, как она находит время на себя при такой ораве?
Пока они следили за тем, как женщина разворачивается и покидает школьную стоянку, Алина заметила:
— Это маленькая женская хитрость.
Они помчались дальше, лавируя в потоке машин. Саймон вел слежку довольно грамотно, не висел на «хвосте» у серебристого авто, а обгонял, отставал и всячески старался держать дистанцию, чтобы яркий байк не запомнился Екатерине Дроздовой.
В детском саду всё происходило как в хорошо отрепетированном спектакле. Девочки, словно маленькие вихри, вырвались из рук матери и вприпрыжку помчались по яркому двору, оглашая окрестности громкими голосами.
Саймон, наблюдая за сценой, пробормотал:
— Погодки — это жесть. Одна плачет, вторая подхватывает — и понеслось. Я бы застрелился.
— Тебя так пугает идея будущего отцовства? — Алина дружески хлопнула его плечу.
— До одури, — честно признался байкер.
Следующая остановка: центральный рынок, который даже в столь ранний час напоминал живой организм — пульсирующий, шумный, неутомимый. Бесчисленные потоки людей, словно реки в половодье, заполняли пространство.
Саймон и Лиса растворились в этом людском море, словно тени на закате. Их внимательные взгляды скользили по толпе, выискивая среди сотен лиц то самое — усталое, но решительное лицо многодетной матери.
Пространство рынка дышало жизнью: здесь царствовали яркие прилавки с сочными фруктами, источающими медовые ароматы; там — серебрились рыбные ряды, где влажный воздух пах морем и солью. В мясном отделе властвовал терпкий дух свежего мяса, а в хлебном царстве плыли облака тёплого аромата свежеиспечённых булок.
Женщина ловко маневрировала между тележками, список покупок у неё в руках казался картой в этом лабиринте товаров.
Вокруг кипела жизнь: бабушки в платочках придирчиво рассматривали каждый помидор, студенты с рюкзаками выбирали недорогие овощи, молодые мамы с колясками обсуждали последние новости. Громогласные продавцы, будто глашатаи древнего города, расхваливали свой товар, их голоса сливались в единую симфонию рынка. Где-то звенели монеты, там шуршали пакеты, здесь смеялись дети, а в углу пожилой мужчина торговался до последнего рубля.
Двое наблюдателей продолжали своё безмолвное преследование,
— От Демона что-то слышно? — спросил Саймон, жуя жвачку.
Алина напряглась, сделала вид, что изучает ассортимент конфет, представленный на выставке во всём великолепии форм и красок.
— Вчера вечером звонил, сказал, что доехали.
Она вспомнила их короткий трехминутный разговор по телефону и поежилась. В Сашкином голосе явственно ощущалась не только усталость, но и что-то ещё, что она не сумела распознать. Страх? Тревога? Суетливость?
— Ты в курсе, что он пообещал меня кастрировать, если хоть пальцем к тебе прикоснусь? — словно кичась репутацией бабника, полюбопытствовал Семён.
— Нет, об этом у нас речь не заходила. Меня он предупредил, что ты не убиваешь, — она нарочно понизила голос до шёпота на последнем слове, чтобы не шокировать окружающих. — И попросил слишком на твои инстинкты не полагаться, мол, у тебя они так себе развиты.
Саймон заржал.
— Узнаю пройдоху Саню. Всем своей демонической серы в уши налил. Боже, — всхлипнул он, поглядывая на ворох пакетов в руках объекта слежки, — она роту солдат кормит?
— Нет, всего лишь мужа и четверых прожорливых ребятишек, — хихикнула Лиса. — Сём... могу я звать тебя так?
— Да без проблем, хоть Горшком!
— На лидера КиШа ты не похож, — сострила Алина. — Так о чём я? Ах, да. Объясни, как это так случилось, что ты не убиваешь? Ты поисковик?
Очень выносливая мамочка, нагруженная пакетами под завязку, встала к прилавку с фруктами и начала выбирать яблоки.
Преследователи остановились в соседнем ряду и синхронно склонили головы к коробке с сухофруктами.
— Я лишь врач клуба. Жертв я не беру, сияющих не ищу. Понимаешь, это как бы против моей природы, — с неожиданной серьезностью пояснил Саймон. — Я дал клятву Гиппократа не для того, чтобы нарушать её при всяком удобном случае. Primum non nocere, что означает: «Не навреди». И я не врежу.
Когда женщина наконец добралась до дома, Саймон потянулся:
— Ну что, босс? Докладываю: цель изучена, привычки зафиксированы.
Алина слезла с Урала и окинула взглядом ухоженный двор с новенькой детской площадкой посредине.
— Ты веришь, что она, — Лиса качнула головой в сторону подъезда, в котором минуту назад скрылась Екатерина, — убийца?
— Я и о тебе такого бы не сказал, — уклончиво ответил Семён. — Но твоё сияние подсказывает, что минимум раз ты уже точно убила.
Алина внимательно вгляделась в своего напарника. Аура Саймона была подобна расплавленному янтарю, застывшему в воздухе — она излучала мягкое, обволакивающее сияние, будто сотканное из солнечных лучей. Его энергетическое поле напоминало звёздную пыль, рассеянную вокруг рослой фигуры.
В больнице она видела его чуть с иного ракурса: когда он работал, его свечение становилось похожим на хрустальный купол, внутри которого кружились золотистые вихри — это его острый ум анализировал симптомы и находил верные решения. В моменты покоя его сияние напоминало лунный свет, пробивающийся сквозь тонкую вуаль облаков.
Имелась у его света и особенность, не виденная больше ни у кого — молочно-белые всполохи вокруг пальцев, которые вспыхивали ярче при контакте с больными, словно маленькие маяки исцеления. Медовые отблески в общей гамме отражали
