Артем Литвинов - Пылающая комната

Крис почувствовал, что его тянет назад, обратно, он закрыл глаза и перестал сопротивляться неизбежному.

Какой же ты идиот, какой же ты придурок, Крис! Как ты мог подумать, что я останусь здесь, и буду жить без тебя? Я люблю тебя, несчастный предатель, и ты не умрешь, я тебе не дам умереть, я заставлю тебя жить или умру вместе с тобой. Как жаль, что ты спишь и не слышишь, что я шепчу тебе на ухо, ты скотина, безумный любимый мой Крис, моя жизнь, ты хотел отнять ее у меня вместе с собой, и наказан за это, как и я был наказан за свое малодушие. Ты думал откупиться от меня этим тупым завещанием, обеспечить мне спокойную безбедную жизнь, и напрасно, когда-нибудь я тебе это припомню.

Третий день в больнице. Крис пришел в себя, чувствует себя отвратительно, но все время улыбается. Нагло и самодовольно, можно подумать, что он совершил подвиг. Я сижу рядом с ним, хотя периодически то ребята, то Шейла пытаются меня оттащить от него и вынудить что-нибудь съесть. Есть я не хочу, как и он. Я дал себе слово, что начну есть, только, когда он это начнет делать. Когда я узнал от Холливуда, что он завещал мне все, написав какую-то издевательскую записку, начинавшуюся фразой «не сердись», я подумал, что большего оскорбления в свой адрес я еще не получал.

Врач говорит, что чистейшая загадка, как он, потеряв столько крови, не умер, а я уверен, что ему просто не дали умереть, он хотел слишком легко отделаться, как я…

Как я? Почему в голове у меня постоянно возникает это навязчивое сравнение, оно возникло у меня сразу же, как только я узнал о случившемся. И узнал при весьма странных обстоятельствах. Крис по капле расставался со своей жизнью, а я сидел в студии, ждал, когда же, наконец, он появится, но вместо этого прибежал Джимми, потрясая телефоном и, сунув мне его в руку, сказал: «Просят Стэна Марлоу». Я спросил кто это, и в ответ услышал голос, который мне уже доводилось слышать или это только показалось, голос сказал только одну фразу, «Не жди, поезжай в квартиру на F***». Сперва, я подумал, что это Крис передал мне сообщение через подставное лицо, но к чему нужны были эти предосторожности. Я спросил Джимми, что происходило до моего приезда. Он пожал плечами и ответил, что приходили двое из полиции, что-то поспрашивали у Харди, а он после этого он побежал к Даншену. Куда он потом делся, неизвестно.

Я прихватил с собой Джимми, и мы поехали, причем каждый из нас кричал Бобби, чтобы он летел на всех скоростях, я уже был уверен, что случилось, что-то скверное. Мы вошли в квартиру, и я сразу же понял, что он в ванной, хотя даже вода не шумела, она была закрыта, я понял, что произошло по одной единственной мысли поразившей меня впоследствии: «Как я».

Он собирался умереть, как я собирался сделать это. Мои размышления простирались дальше, я вспомнил о пожаре в тюрьме и о пожаре в студии, о котором он мне рассказывал еще вначале нашего знакомства, тогда я не обратил внимания на эти странные совпадения. Мне вспомнились почему-то вместе гибель Томаса и самоубийство Мэри, после ночи любви, словно оба мы были отмечены каким-то общим проклятием и попадали в одни и те же переделки. Все что происходило с ним, происходило и со мной и наоборот, я не мог умереть, пока он жив, и он тоже не мог расстаться с жизнью, пока дышу я. Последним, что ужаснуло и обрадовало меня до безумия, была наша одинаковая группа крови, только моя кровь должна течь в его венах, только моя.

— Крис, ты слышишь меня, — я позвал его, увидев, что он смотрит на меня с неизъяснимо виноватым выражением лица, — мы братья по крови.

Он покачал головой и пожал мою руку.

— Я хотел, чтобы ты знал, — сказал он тихим хриплым голосом, — что мы не свободны.

— Я это всегда знал, — возразил я.

Я помог ему приподняться. Его темные волосы, разбросанные на белой подушке придавали его измученному лицу, невыносимо прекрасному и дорогому для меня, печальную строгость византийских изображений, запредельных и чуждых всему земному.

— Я виноват, прости, — он взял меня за руку, — я хотел, как лучше.

— Не будем, Крис, что было, то прошло, — успокоил я его. — Меня, вероятно, тоже вызовут, поскольку приходил вчера этот Хайнц, и я от него еле отмотался.

— Что он спрашивал? — с необыкновенным возбуждением спросил мой друг, — скорей скажи мне, что ты болтал.

— Ничего не болтал, у меня с этим все в порядке, только в присутствии твоего адвоката, — пояснил я, пытаясь успокоить его волнение.

— Нет, ты не понимаешь… — он как-то бессмысленно оглянулся вокруг, — это все важно, они ведь под нас копают, они хотят нас обоих засадить.

— Да, я знаю, Генри убили, но мы тут ни причем, никаких улик у них нет.

— А я боюсь, есть, они просто хитрят, — настаивал Крис, — они за что-то зацепились, иначе бы не пришли, мне так просто не приклеишь дело, да еще убийство. А ты записку уничтожил?

— Нет, вот она, — я достал из кармана его нелепую записку «Не сердись». Он развернул ее и сказал:

— Не эту другую, там еще, помнишь, была…

— Не было, она одна была на столе, — возразил я, — я ее взял, больше ничего не было.

— Как не было? — не понимая, шучу я или нет, переспросил Крис, — там записка была, в ней я написал, что убил Шеффилда.

— Клянусь, там не было ее, — ответил я.

— Ты уверен? — спросил он, и я почувствовал, как холодеет его рука.

— Конечно, ничего не было, кроме этой, — я подобрал записку — Я ее сожгу. Прямо сейчас, — я достал зажигалку, и зажег бумагу, она вспыхнула, и пламя поглотило ее мгновенно.

Я плохо скрывал собственный ужас, ибо самая чудовищная из всех улик, какие только можно придумать, добровольное признание исчезла, пропала неизвестно куда.

— А что, если она упала со стола? — с надеждой спросил Крис.

— Я не мог ее не заметить, я и Джимми все проверили, — возразил я, — ты точно помнишь, что написал ее, может быть у тебя был транс, и ты хотел это сделать, но забыл?

— Да нет, я как сейчас ее вижу, — ответил он.

— Ну, ничего, успокойся, как-нибудь выпутаемся, бывало и в не таком обвиняли, — заверил я его, имея на самом деле только одно намерение заставить его отключиться от этой проблемы и отдохнуть.

— Ты не уйдешь? — спросил он.

— Нет, я с тобой буду.

— А долго мне еще здесь париться?

— Дня два, я еще спрошу, а сейчас спи.

Крис закрыл глаза, и я тихо вышел сказать, чтобы, наконец, принесли поесть нам обоим.

По стенам комнаты бежало пламя, ровными, не гаснущими волнами, сверху вниз, оно горело яростным алым светом, не дававшим жара. Стены причудливо изгибались, это был помещение в форме пылающего сердца, и стол, стоявший посередине, точно повторял его очертания. В комнате все было красным, тяжелое дерево, из которого была сделана столешница и покрывающий ее странный материал с коротким чуть заметным ворсом, огромные кожаные кресла, ковер на полу. Единственное, что выделялось на этом огненном фоне, это черные мундиры, собравшихся здесь. Идеально подогнанные к фигуре черные кителя с золотыми погонами и красные отметины знаков различия на груди. На столе не лежало ничего, только у места председателя, на единственном углу стола, стоял высокий хрустальный стакан с водой, выглядевшей очень холодной.