Подними завесу - Грир Риверс

— И ты думаешь, я не знаю, как будет лучше для нее? — выдавливает Сол. — Ты говоришь о моей дочери, Фьюри. Моей дочери.

— Нет. О моей жене.

Мой палец врезается в экран, прерывая звонок.

Я снова прислоняюсь к дереву, шумно выдохнув и позволяя голове повиснуть. Я постукиваю телефоном по лбу, пытаясь понять, что, черт возьми, теперь делать. Потом кладу его в карман и иду к Луне, которая по-прежнему сидит на том же месте, баюкая то, что осталось от ее прошлого.

Решив пока отложить разговор о лекарствах, я решаю начать с чего-то менее хренового.

— Мы больше не можем здесь оставаться.

На секунду повисает тишина, а потом она шепчет:

— Знаю.

Она поднимает на меня глаза, теперь чуть прояснившиеся, но все равно каждая ее черточка пропитана горем. Прошлой ночью она спала у меня в руках, но этого не могло быть достаточно. Мне придется убедиться, что дома она как следует выспится.

— Мы возьмем машину Бенуа. GPS в его телефоне приведет нас.

Она морщит нос.

— А что случилось с твоей машиной?

Я цокаю языком.

— Давай просто скажем, что она не подлежит ремонту.

Она морщится.

— Уайлды?

Я киваю.

— Уайлды.

— Они и правда неиссякаемый источник радости, — бормочет она, потом вздыхает и качает головой. — Я не хочу его оставлять.

— Я знаю, — я сжимаю ее плечо. — Я знаю.

Ее голос наполняется слезами, эмоции давят на нее.

— Что я буду делать, когда вернусь? Все изменилось.

Я не говорю, что она не вернется, разве что с мужем, который и будет ее личной Тенью. Или что такие смерти меняют нас на клеточном уровне.

До этого она жила жизнью чистой и яркой, как костюм белого лебедя, в котором она от меня убегала. Теперь тьма этого мира запятнала каждую ее частичку, внутри и снаружи. Я бы спас ее от этой сломленности, если бы мог. Но теперь, когда завеса перед ее глазами поднялась, есть лишь один путь вперед.

Так что я пытаюсь успокоить ее, как могу. Сказав единственную правду, которую знаю.

— Ты справишься с этим, день за днем. Просто отдавай свою любовь тем, кто еще здесь.

— А как же те, кого больше нет? Как нам жить без них?

Остальные банальности сгорают у меня на языке. Я качаю головой. В горле у меня пересохло и слова едва выходят наружу.

— Стараться изо всех сил.

По ее щеке стекает слеза. Я стираю ее костяшками, позволяя упасть на выбитые на них буквы. Ее руки сильнее сжимают тело друга, будто она может вернуть его к жизни, просто обнимая крепче.

Я чувствую, как слезы обжигают и мои глаза, когда я вижу ее боль, такую знакомую, поселившуюся у меня костях. Я не пожелал бы такого и злейшему врагу, не говоря уже о жене. Такие муки притупит лишь время, но даже оно не сможет стереть их. Иногда даже оно бывает бессильно.

И все же, срочность пульсирует в моей груди. Мне не хочется отрывать ее, пока она не готова, но нам нужно выбираться отсюда. Я должен о ней позаботиться.

Она прижимается ко мне, и еще одна слезинка смывает грязь с ее щеки.

Блядь, я должен дать ей хоть что-то. Мы даже не можем похоронить ее друга, и она не почувствует облегчения, если хоть как-то с ним не попрощается.

У меня появляется идея. Это не излечит боль в ее сердце, ничто не в силах сделать этого, но есть причина, почему этой традицией пользуются поколениями. Может, та часть ее души, что принадлежит Аппалачам, почувствует это и получит хоть грамм утешения.

— Я знаю, что может помочь, — я беру из угла банку самогона, подписанную черным маркером «П.Р.».

Она вопросительно поднимает брови, и я поднимаю руку.

— Дослушай меня до конца. Здесь у нас есть традиция. Прощальный тост.

— Тост? — не особо веря, переспрашивает она, глядя на банку.

Я киваю.

— Я не могу объяснить, как именно, но нам помогает так прощаться. Все равно будет чертовски больно, но, когда мы отдаем уважение, что-то в нас излечивается, я думаю.

Я протягиваю ей руку, как когда мы танцевали вместе, и надеюсь, что она доверяет мне достаточно, чтобы ее принять.

Долгое, болезненное мгновение она смотрит на Бенуа. Потом она отвечает, и ее голос едва громче шепота.

— Хорошо.

Она осторожно, почтительно кладет его на пол. Потом берет мою руку, и от ее прикосновения мое сердце колотится, как барабан. Я помогаю ей встать и веду ее к печи, брошенные угли в которой почти потухли.

Когда я поднимаю самогон к горе на севере, в глазах Луны вспыхивает любопытство.

— За мертвых, что ушли раньше, — торжественно говорю я, ставя банку на плиту. Потом поднимаю ее снова, теперь за Бенуа, и немного выливаю в печь. — Покойся с миром, дорогой дух, отныне и навеки.

Когда я опускаю банку в ее дрожащие руки, ее глаза вспыхивают. Ее голос ломается, когда она повторяет памятные слова.

— За мертвых, что ушли раньше, — она поворачивается к Бенуа. — Покойся с миром, лучший друг… отныне и навеки.

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Полет Уайлдов

28. Луна

Признание.

Орион все время молчал. Не потому, что я его забалтывала, как пару дней назад, и не потому, что я тоже молчу. Нет, это тяжелая, напряженная тишина, как бывает вокруг, когда выстрелы отгремели.

Пока я пытаюсь выяснить, что происходит, цикады вовсю ведут друг с другом разговоры, и их постоянное жужжание наполняет ночь белым шумом. Воздух между нами сгустился от невысказанных чувств, похожих на те, от которых я раньше убегала.

Но мой друг только что умер. На моих руках. После такого любые чувства — просто детский лепет. Я не смогла бы убежать от этого, даже если бы попыталась. А я и не хочу. Больше нет.

Тост немного успокоил мои обнаженные нервы, и как и сказал Орион, я не могу объяснить, почему. Но он принес завершенность, которой хотел бы Бенуа, и дал нужную паузу перед похоронами.

Единственный способ как следует оплакать его — вернуться домой. А это значит, что я должна подниматься в гору к его машине в потасканном костюме из Лебединого озера, слишком большой по размеру кожаной куртке, изорванных атласных балетках и с лодыжкой, отекшей до размеров бейсбольного мяча, перетянутой обрывками фатина, держащимися на соплях.

Так что да, молчание Ориона меня выматывает, как минимум потому, что мне