(мы еще поговорим об этом, потому что тема обширна, так как в условиях отсутствия медицины бытовал страх, что умерший потянет за собой живых).
Кстати, заметим, что представления о лимите жизненных сил касалось не только продолжительности жизни, но и количества испытанных эмоций, прежде всего горя и радости. Так, невеста до свадьбы должна была плакать, веря, что тем самым избавит себя от слез в новой семье (вспомним выражение «она уже выплакала все свои слезы» в современном языке); точно так же чрезмерная радость считалась опасной.
Не менее опасным считалось и превышение лимитов сил. О стариках, живущих слишком долго, говорили, что они «чужой век заедают», то есть они подобны тем самым неупокоенным мертвецам, тянущим жизненные силы из родни, – но долгожитель делает это при жизни.
Могила самоубийцы. Картина Вильгельма Котарбинского. 1900 г.
Национальный музей Варшавы
Иным было отношение к ранней смерти. Абсолютное большинство детей не доживали до взрослого возраста, примерно четверо из пяти умирали, больше всего смертей приходилось на младенчество. К этому вопросу мы вернемся, когда будем говорить о русалках. Сейчас же отметим, что чем младше был умерший ребенок, тем более естественной, менее магически опасной считалась его смерть. Неудивительно, что смерть женихов и невест воспринимали наиболее мифологизированно – во-первых, они уже в том возрасте, когда риск умереть минимален, во-вторых, время просватанья – довольно короткий период, и если беда приходится на него, то, уж конечно, виноваты ведьмы, нечисть или другие магические причины. Именно поэтому умершие до брака ассоциируются у нас прежде всего с духами девушек-невест, которые остаются неупокоенными, несмотря на все магические ухищрения, и несут смерть всем, кто был с ними связан при жизни. Самой известной такой легендой назовем сюжет балета Адана «Жизель» со сравнительно хорошим финалом (Жизель не губит своего возлюбленного и даже спасает ему жизнь) – следствие обработки фольклора в соответствии со вкусами городской публики. Пример неупокоенного духа ребенка, который устрашает, но реальной опасности не несет, – это, конечно, Плакса Миртл из «Гарри Поттера». Интересно, что в той же книге есть еще один образ, несомненно вдохновленный представлениями об умерших детях, которые не смогли обрести покой, однако Роулинг очень серьезно отходит от его народной трактовки. С ним мы столкнемся совсем скоро.
Прежде мы еще раз вернемся к покойным. Они не угрожали живым, от них не надо было защищаться, поэтому на страницах этой книги они нам больше не встретятся. Однако это не значит, что с ними не было связано никаких поверий. Наоборот, считалось, что умерший крестьянин получает год на посмертный «отдых» (последние поминки проходили через год после дня смерти). Все это время он сохранял некую индивидуальность, а затем становился одним из множества «дедов», помощников и защитников. Так, известное выражение «чур меня!» является призывом к предкам (чурам) с просьбой о защите, а глагол «чураться», обозначающий «опасаться, избегать», изначально имел смысл «призывать предков в случае опасности». Огромную роль покойники, почтительно именуемые «душеньками», играли на всех этапах приготовления хлеба. Об этом мы подробно говорили в предыдущей книге «Славянские мифы: от Велеса и Мокоши до птицы Сирин и Ивана Купалы».
Крылья, груди, хвост: такие разные русалки
Современный горожанин знает славянскую русалку в основном по пушкинскому «русалка на ветвях сидит» и представляет ее женщиной с рыбьим хвостом, какой увидел ее когда-то в детской книжке. Зачем рыбо-деве сидеть на дереве? Как она туда забралась? Этими вопросами мы не задаемся, поскольку воспринятое в детстве редко подвергается сомнению. В конце концов, русалка – волшебное существо, пусть себе сидит на ветвях.
Проблема в том, что словом «русалка» обозначают трех совершенно разных мифологических персонажей, один из которых имеет рыбий хвост, а другой может сидеть на деревьях. Начнем с рыбо-девы – с ней разобраться проще всего.
Изображение рыбо-девы в европейском манускрипте XIII в.
BL Sloane 3544, f. 28v. Британская библиотека
В народной культуре рыбо-деву называют фараонкой по крестьянскому восприятию библейской книги «Исход», где рассказывается о том, как «народ фараонов» поглотило море. Слово «фараонов» воспринималось на слух как существительное во множественном числе. Образ рыбо-девы встречается в резьбе мастеров Русского Севера и некоторых центральных областей. Русский Север – это допетровский морской путь в Европу, в которой наши мореходы в числе прочего могли видеть изображения мелюзин, то есть водных духов, имевших вид женщин с одним… или двумя рыбьими хвостами. Такими рыбо-девами, названными фараонками, мореходы украшали свои избы. Этот образ не связан ни с какими поверьями, обрядами и прочим, он чисто изобразительный.
Почему же фараонка стала русалкой? Потому что два других вида русалок, собственно славянские, были связаны с водой. И когда в XIX веке начали развиваться фольклористика и иллюстрированное книгопечатание, то народная русалка (девушка в неподпоясанной одежде с распущенными волосами, в лучшем случае украшенная венком) проиграла по зрелищности заморской мелюзине-фараонке.
Откуда же взялось слово «русалка»? Удивительно, но оно имеет латинские корни и произошло от названия римского праздника – Розалии, поднесение роз умершим; праздник приходился на начало лета, и уже в христианские времена это название стали применять к празднику Троицы. В древнерусских текстах XI–XII веков, когда еще вовсю существовали многие языческие обычаи, священники негодовали, что их паства по-прежнему «скачет в русалиях». И такие обряды, с неистовыми танцами, зачастую доводящими участников до экстатического состояния, сохранились до начала ХХ века, особенно у южных славян. Впрочем, у восточных славян проводы русалки тоже могли проходить буйно, особенно когда в роли русалки была девушка, украшенная зеленью: в финале обряда с нее срывали зеленые ветки и кидали их в воду, после чего все бросались врассыпную, а девушка пыталась кого-нибудь догнать… И если ей удавалось, то это считалось очень, очень дурной приметой.
У восточных славян русалок провожали на Русальной неделе, которую в разных областях отмечали после Троицы, или перед Иваном Купалой, или после Купалы, то есть в июне или в начале июля, и это был девичий праздник. Однако у южных славян дружины русальцев состояли из мужчин; они обходили деревни на Рождество, ни с кем не здоровались, не разговаривали даже между собой, а своими неистовыми песнями и плясками (иногда и с оружием) изгоняли болезни из односельчан. По окончании ритуала русальцы шли на церковное очищение.
Кого же изображали русалки обоего пола? Тех, кому подносили розы древние римляне. Речь идет об умерших до брака, от младенцев до женихов и невест. Они не изжили свой век, поэтому могли стать неупокоенными мертвецами, и их необходимо было отправить в
