Востоке оказалась роль Церкви. Христианская церковь, став государственной, стремилась преодолеть своими средствами отчуждение между государством и обществом. Однако ее положение в двух частях Империи было разным. Первенствующей кафедрой христианского мира Константинопольский собор признал римскую, но реально власть римского папы распространялась только на западную, латинскую, часть этого мира.[282] В этой части его авторитет становился все более незыблемым и всеобъемлющим. Уже один тот факт, что резиденция главы западной церкви находилась в Риме, а резиденция императора очень часто — в Равенне, делало папу в огромной степени независимым от императорской власти. В варварских королевствах, территория которых все более расширялась за счет Империи, роль палы еще более возросла. Варварские короли были, как правило, либо язычниками, либо арианами, и в этих условиях только католическая Церковь становилась для римского населения выражением их принадлежности к «романству». В результате в западной части Империи, включая варварские государства, Церковь превращается в самостоятельную силу, независимую или, по крайней мере, автономную по отношению к государству. Таким образом, можно говорить о появлении на Западе дуализма религиозной и светской (точнее, светских) властей.
Тот же Константинопольский собор признал вторым по почету и положению патриарха Константинополя, поскольку этот город являлся новым Римом. Это делало константинопольского патриарха главой восточных церквей. Такое его положение вызывало недовольство александрийского патриарха, а временами и антиохийского. Соперничество в церковной области Константинополя и Александрии ослабляло общие позиции Церкви, и в эти раздоры приходилось вмешиваться светским властям, прежде всего самому императору. И это, несомненно, не давало возможности Церкви на Востоке занять то же место, что и на Западе. Император, естественно, особенно был озабочен занятием столичной кафедры и старался поставить на это место угодного ему человека. Таким образом, на Востоке Церковь, не приобретя самостоятельности, являлась, по сути, частью, государственного механизма. В отличие от Запада, на Востоке сохранился монизм власти. Важен еще один момент. Император признавался последним судьей даже в чисто внутрицерковных спорах. Однако на Западе таких споров было немного, и они не достигали такой остроты, которая требовала бы вмешательства императора, что и ограничивало, естественно, его влияние на Церковь. На Востоке споры между ортодоксальным христианством и различными ересями были многочисленными и необыкновенно острыми, доходившими до кровавых столкновений. В результате император активно вмешивался в решение религиозных проблем, и это вело к усилению влияния светской власти на Церковь.[283]
Все это помогло тому, что на Востоке кризис, каким бы острым он ни был, не перерос в агонию. Позже константинопольские императоры учли многие ошибки своих равеннских коллег и приняли ряд реформ, укрепивших Империю. И когда активные нападения варваров (хотя это были уже другие варвары) возобновились, Империя стала намного сильнее, так что разрушить ее они не смогли.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Позднюю империю можно и нужно рассматривать с двух точек зрения. С первой эта эпоха является завершением римской истории вообще и Римской империи в частности. Римское государство на протяжении своего более чем тысячелетнего существования не раз переживало политические кризисы различной продолжительности, глубины и результативности. Наряду с ними в римской истории выделяются три больших общих кризиса, из которых вырастали революционные трансформации общественной и, что нас сейчас интересует более всего, политической и государственной жизни.[284] Каждый из них длился не одно десятилетие, прежде чем перерасти в агонию предшествующего строя. Первый кризис охватывает последнюю треть II и первое (с небольшим) десятилетие I в. до н. э. Он начался выступлением Тиберия Гракха в 134–133 гг. до н. э., разрушившим то реальное или воображаемое «согласие сословий», на котором основывалась фактическая власть республиканской олигархии. После Союзнической войны сначала теоретически, а затем и практически возникает новый гражданский коллектив, неизбежно потребовавший и новой формы римской civitas. В 88 г. до н. э. впервые в римской истории армия открыто выступила против правительства, и с этого времени политическое противостояние часто превращалось в гражданские войны. С этого года речь шла уже не о кризисе Римской республики, а о ее агонии, которую вслед за Р. Саймом можно назвать римской революцией, в ходе которой рождались иные формы государственного устройства. Победа Октавиана над Антонием в 31–30 гг. и ее юридическое закрепление в 27 г. до н. э. означали окончание первой римской революции и положили начало созданию нового политического строя — принципата. Началась история Римской империи.
Создателем принципата явился Октавиан, принявший в 27 г. до н. э. имя Август. Естественно, что этот строй развивался, совершенствовался, трансформировался (так продолжалось на протяжении двух столетий после смерти его основателя), но сохранял свою сущность. Принципат — дуалистический политический строй, неразрывно соединивший полисно-республиканские и монархические элементы. С течением времени последние стали все явственнее брать верх над первыми, но никогда не устранили их полностью. И такой строй всецело соответствовал социальному и ментальному состоянию римского общества. В момент создания принципат рассматривался как чрезвычайное установление, связанное с личностью Августа как победителя в последней гражданской войне, спасителя государства, вернувшего государство к нормальной жизни. Однако за время его 44-летнего правления новый строй настолько укоренился, что ни о каком возврате к чисто республиканскому правлению не могло быть речи. События 41 г., когда сенат после убийства Калигулы попытался восстановить республику, но, встретив решительное сопротивление римского гарнизона и, по крайней мере, части плебса, был вынужден отказаться от этой затеи, совершенно ясно показывают это радикальное изменение и политической, и ментальной ситуации. Власть теперь постоянно находилась в руках одного человека — принцепса, который делил ее с сенатом и магистратами. Личностный характер императорской власти в большой мере выражался в ее связи с домом Цезаря и Августа. Хотя некоторые члены старой римской знати и пытались претендовать на власть, в сознании людей она неразрывно связывалась с Юлиями — Клавдиями как прямыми наследниками Цезаря и Августа.
Гражданская война 68–69 гг., в начале которой погиб последний член правящего дома Нерон, покончила с этим представлением. Поздний принципат, родившийся из этой войны, фактически стал уже не личностным и теоретически чрезвычайным установлением, а политическим институтом. Положение принцепса теперь было основано не на происхождении, хотя бы и косвенном, от Цезаря и Августа, а на обладании властью независимо от него. Цезарь и август из имен превращаются в титулы. Это вело к тому, что императорская власть становилась все больше независимой по отношению к сенаторской аристократии, состав которой в это время также довольно значительно меняется. Место старого римского нобилитета во все большей степени занимает общеимперская знать, в основной своей массе про исходившая из провинций. Резко ускоряется начавшееся еще при Августе формирование императорского бюрократического аппарата, он все более заменяет сенаторский,
