Но Паулюс не был авантюристом или бунтарём, он был чистой воды генштабистом. Один из генералов в Сталинграде имел принципиально иное мнение, чем Паулюс, и не соглашался мириться с ситуацией, возникшей после решения Гитлера. Генерал артиллерии Вальтер фон Зейдлиц-Курцбах, командир 51-го корпуса, человек, который весной вырвался из Демянского котла, требовал от Паулюса невыполнения приказа фюрера, а также требовал от него прорыва из котла под его, Паулюса, ответственность.
В памятной записке от 25 ноября он письменно изложил командующему 6-й армии, что он страстно отстаивал в кругу других командиров ещё 23-го числа и чего ему добиться не удалось: «Необходим немедленный прорыв из котла!»
Памятная записка начиналась словами: «Армия встала перед окончательной дилеммой: либо прорыв в направлении на юго-запад, общим направлением на Котельниково, либо гибель в течение последующих немногих дней».
Решающим фактором по мнению Зейдлица в плане оценки ситуации и такого принятия решения был фактор снабжения войск. Иллюзией было бы связывать существенные ожидания с эффективностью снабжения по воздуху. Следовательно:
«Если необходимо сохранить армию, то её командованию необходимо немедленно инициировать приказ сверху либо самому немедленно принимать иное решение».
Основная аргументация памятной записки не отличалась от точек зрения других генералов 6-й армии, а также от позиции генерала Паулюса. Точный анализ обстановки, изложенный замечательным начальником штаба 51-го корпуса полковником Клаузиусом, выражал аргументы всех офицеров из штабов блокированных войск.
Зейдлиц предложил: «Обнажив северный и волжский фронты, сформировать ударные силы, атаковать ими южный фронт и, оставив Сталинград, прорываться на Котельниково, — в том направлении, где сопротивление противника — слабейшее».
Дословно: «Такое решение делает необходимым оставление значительного количества материальной части, однако предоставляет шанс разбить южный клин вражеских «клешей», увести большую часть армии от опасности катастрофы и сохранить её для продолжения наших операций. Вследствие этого часть сил противника окажется скованной на продолжительное время, в то время как уничтожение армии на позициях круговой обороны будет иметь следствием утраты фактора сковывания сил противника. Для остального мира возможна такая трактовка событий, которая сможет предотвратить тяжёлый моральный ущерб: после полного разрушения советского центра оборонной промышленности — Сталинграда — армия, разгромив вражескую группировку, отводится с Волги.
Шансы на успех в прорыве там больше, поскольку до сегодняшнего времени боевые действия не раз показывали недостаточную стойкость пехоты противника на открытой местности». Чётко и ясно. Логично. Любой офицер Генштаба мог бы подписаться под этим. Проблема заключалась в самой концовке памятной записки. В ней говорилось:
«Если Главное командование сухопутных войск немедленно не отменит приказа стоять на позициях круговой обороны, то из этого будет вытекать обязанность долга перед собственной совестью по отношению к армии и немецкому народу самому взять на себя свободу действий, запрещавшуюся доныне приказом, и воспользоваться имеющейся ещё пока сегодня возможностью избежать катастрофы посредством наступательных действий. На карту поставлено полное уничтожение 200.000 человек закалённого в боях личного состава. Другого выхода нет».
Моральное обоснование с позиций военных традиций собственных действий и призыв к неповиновению на холодного генштабиста Паулюса не оказало воздействия. И на других офицеров — тоже: ни на командиров корпусов, ни на начальника штаба армии генерала Артура Шмидта. Кроме того, эффект был ослаблен акцентированной фразой об «уничтожении армии в течение нескольких дней», что было 25 ноября преувеличением, и, к сожалению, в вопросе о снабжении аргументация Зейдлица была неверной, когда он писал: «Даже если ежедневно смогут приземляться 500 машин, то они доставят не более 1000 тонн грузов, которых не хватит для покрытия потребностей 200-тысячной армии, ведущей крупномасштабные действия и не располагавшей запасами».
Если бы армия ежедневно получала 1000 тонн, то ей бы, вероятно, удалось выйти из окружения.
Тем не менее Паулюс переслал памятную записку в штаб группы армий Манштейну. Он добавил, что оценка боевой ситуации совпадает с его оценкой, и вновь потребовал свободы действий для организации прорыва из котла, но отверг идею прорыва в противовес приказам штаба группы армий и ставки фюрера.
Паулюс не получил разрешения на прорыв. Прав ли был Зейдлиц, требуя от него невыполнения приказа? Если мы отвлечёмся от важности по отношению друг к другу фактора приказа и фактора повиновения в восприятии солдата в ходе военных действий, т.е. от того факта, что приказ и повиновение приказу есть принцип функционирования всякой армии и должны быть настолько прочно укоренены, что они даже в минуту опасности и необходимости смотреть в лицо смерти сохраняют свою силу для солдата, офицера и генерала, как это сформулировал генерал Бундесвера в отставке Уле-Веттлер, то всё-таки остаётся проблема: «Было ли возможным практически реализовать требовавшееся невыполнение приказа?»
Что сделал Хрущёв, когда генерал Лопатин в начале октября хотел отвести свою 62-ю армию из Сталинграда, так как он видел перед собой тяжелейшие потери и перспективу её уничтожения? Он сместил Лопатина прежде, чем тот смог начать отход. Вряд ли что получилось бы и у Паулюса, не подчинись он приказу открыто. Иллюзией было бы полагать, что в эпоху радиосвязи, телетайпной связи, радиоволн дециметрового диапазона и самолётов фельдъегерской почты командующий армией смог бы принимать решение, противоречащее воле Верховного главнокомандующего, как это бывало в эпоху войн Фридриха II, когда так поступали коменданты крепостей? Паулюс и часа не остался бы на своём посту, если бы вдруг такое его намерение было распознано. Он был бы смещён, а его приказы — отменены.
Насколько хорошо и оперативно функционировала связь между Сталинградом и «Волчьим логовом» Гитлера за тысячи километров, можно проиллюстрировать на одном эпизоде, который лично касался Зейдлица. Этот эпизод предупреждал, какие опасности таил в себе поспешный отход с надёжных позиций на Волге.
В ночь на 24 ноября, т.е. до передачи своей записки, генерал Зейдлиц снял левый фланг своего корпуса на волжском фронте котла вопреки чётким приказам. Эта акция, по словам начштаба Зейдлица, полковника Клаудиуса, в его разговоре с генералом Шмидтом должна была стать чем-то вроде предвестника прорыва, инициирующим моментом для отхода от Сталинграда и вынудить Паулюса к действиям. Зейдлиц весьма энергично возражает всему этому в своих мемуарах. Мера, по его словам, явилась необходимым сокращением линии фронта из выдававшегося выступа северного фронта. Вот как развивались события.
94-я дивизия из состава корпуса Зейдлица, занимавшая хорошо оборудованные, хотя и излишне растянутые позиции и не утратившая ещё своей системы снабжения, по приказу оставила свой фронт. Всё громоздкое и тяжёлое снаряжение и имущество было приведено в негодность или сожжено: бумаги, дневники, летнее обмундирование — всё было брошено в огонь. Подрывались также боеприпасы. Затем солдаты покинули свои укрытия
