Халиф Мотасим не желал портить отношения с армянами. Он говорил, что это будет на руку нашим врагам — византийский император получит повод и выступит против нас, якобы, на защиту армян. Ныне мы воюем только с Бабеком, тогда же придется раздваивать наши силы, а это невыгодно.
Были у халифа Мотасима и другие соображения, он рассуждал так: "А если вдруг Афшин и Бабек договорятся и двинут объединенное войско на Самиру? Полагаться нельзя ни на кого, так зачем же мне портить отношения с армянами?"
Кровопролитная война продолжалась. Билалабадский атешгях был сравнен с землей. Афшин назло Бабеку не оставил камня на камне в его родной деревне. До основания было разрушено недавно возведенное возле родника Новлу святилище в честь Анаид. Все жители Билалабада, способные носить оружие, снова подались в-горы. По возвращении Бабека из Хамадана Баруменд вместе со всеми своими родственниками переселилась в Базз.
Схватки завязывались то тут, то там. Война продолжалась, Бабек и Афшин действовали с переменным успехом. Но в последнее время Афшин нес особенно чувствительные потери. Его недоброжелатели в Самире, Багдаде и Хорасане распространяли слухи о том, что он преднамеренно губит халифское войско, что он вместе с Бабеком замыслил раздел халифата. Разговор о разделе халифата соответствовал действительности. Однако Бабек не соглашался на условия Афшина. Тот предлагал ему после низложения халифа Мотасима, свалить "колосса на глиняных ногах" и восстановить древнюю Сасанидскую империю. Азербайджан будет частью ее, как и в дохалифские времена. Бабек возражал Афшину именно в этом вопросе. Он желал, чтобы Азербайджан обрел независимость и утвердился как самостоятельное государство. А чтобы жить спокойна по соседству с империей заключить с ней мирный договор. Но претензии Афшина был велики, упускать Азербайджан он не желал.
В переговорах участвовал и Мазьяр, он придерживался точки-зрения Бабека.
Хотя Афшин и опасался развенчания и рисковал быть обвиненным в измене, он все же хотел встретиться с Бабеком в последний раз. Хотел уговорить Бабека, получить его согласие.
Перед каждой встречей Афшин испытывал большое волнение.
Близилось время вечернего намаза. Афшин расхаживал у родника возле Баба чинара, поджидая Бабека. Поле, умытое дождем, улыбалось. От дальней горы до Баба чинара повисла радуга. На западе погрохатывал гром. По оврагам мчались мутные потоки и издавали звуки, напоминающие орлиный клекот. Небольшие речки, пенясь, устремлялись в Араке. В стог сена, неподалеку от оврага угодила молния. Сено уже догорало. Высоко взвившийся дым чуть ли не касался радуги.
Афшин был очень возбужден: "У каждой пяди этой земли — свой цвет, своя красота! Ах, когда же этот край станет моим?"
Иногда Афшин обращал внимание и на свое отражение в прозрачном ручье. Услышав шорох, Афшин тотчас обернулся и глянул на дорогу. "Почему же он не идет? Ради сына Атара обязательно должен прийти. Я велел передать ему, если не явится на встречу, сын его лишится головы. Даже заставил сына написать ему письмо. Значит, письмо Атара рассердило его, может, поэтому он и не идет?"
Разное мнилось Афшину. Он уже раскаивался, что затеял переговоры с Бабеком. Но блеснувшую молнию возвратить невозможно. Теперь он готов был четвертовать Бабека.
Тень Баба чинара все больше сгущалась и раздавалась вширь. Прохладный ветерок шевелил листья, подобно опахалам. Последние искорки догоравшего на горизонте солнца, пробившись сквозь ветви чинара, осыпались в родник, который играл бусинками камешков и тихонько напевал. Вокруг родника зеленел мох, в котором сидела большущая лягушка, таращась куда-то и широко разинув пасть. Она напомнила Афшину Лупоглазого Абу Имрана. Он, будто бы переродившись, подстерегал Бабека. Афшин, глянув на лягушку, подумал: "Трудная это задача заманить Бабека! Гмм… Глупец, если не придешь на встречу, голова сына твоего скатится с плеч долой!"
Отражение Афшина дрожало в зеркале родника. Прихватив юстрыми, белыми зубами жидкие усы, он жевал их и сжимал отделанную каменьями рукоять подаренного ему халифом Мотасимом дамасского меча. "Гмм!.. Пусть Бабек не идет! Я не позволю, чтобы кто-то в халифате покушался на мою славу. Бабека уничтожу. Мне много чего надо высказать халифу Мотасиму".
Афшин, подняв небольшой камень, запустил им в лягушку. Камешек упал в родник, произведя слабый всплекс. Пошли круги, и вода слегка замутилась. Лягушка юркнула в воду. Афшина одолевали думы: "Бабек принимает меня за такого же глупца, что и Лупоглазый Абу Имран. Он и мою голову может рассечь в дупле Баба чинара. Да того не ведает, что я — змеиный яд, смертельный".
Вода родника снова просветлела. Афшин вновь четко увидел себя в зеркальной глади. Когда бог раздавал мужчинам лица, Афшина в левой руке держал. Его, похожее на древесный гриб, черное, холодное лицо вызывало отвращение. Казалось, брадобрей отхватил пучок волос от конского хвоста и пришлепнул к выпуклому подбородку Афшина. Глаза его так заплыли жиром, что зрачки еле виднелись. Голова будто из свинца была отлита.
Афшин мог гордиться не лицом, а ростом и осанкой. В боевых доспехах он выглядел величественно. Казалось, это не человек стоит, а высеченная из гранита статуя фараона.
Внезапно раздались шаги. Афшин так резко обернулся, что зазвенел панцирь, прикрывающий его широкую грудь. Отведя на бок меч, он величаво шагнул к дороге. Навстречу спешил безмерно преданный ему помощник.
— Великий полководец, Бабек передал, дескать, прибыть не может. Пусть не ждут меня.
Афшин рассвирепел, его грибообразное лицо перекосилось. Он, вновь сжав жидкие усы зубами, принялся жевать их и поносить Бабека:
— Ладно, Бабек! Думаешь, я — Большой Буга, или Абу Сайд Мухаммед?! Не забывай, что я — Афшин, сын исровшанского падишаха. Увидим, кто кого на плаху поведет!
Они возвратились в свой стан. Афшин приказал помощнику:
— Аида, Мухаммеда и Бабекова сына, Атара, ко мне!
— Слушаюсь, великий полководец! — помощник, сложив руки на груди, почтительно поклонился и вышел.
Афшин, уединившись в своем шатре, долго расхаживал по коврам. Он искал способа, как бы извести Бабека. А иногда жалел его: "Опомнись, такие, как ты, редко родятся, почему же ищешь смерти? На кого полагаешься?!
Ты — мечтатель, Бабек, воздушные замки строишь. Может, ты уповаешь на помющь огнепоклонников, переселившихся в Индию? Но это же неразумно — разве они, сами ищущие прибежища у индийцев, способны помочь тебе?! У тебя выбор не богат: или встать на колени передо мной, или же погибнуть. Может, надеешься на византийского императора Феофила? Разве не знаешь, что и его меч в битве я сломал? Лисья шкура должна достаться скорняку. Ты уж пеняй на себя, был бы покладистее, долго жил бы".
Из орлиного гнезда орел вылетает.
Пословица
После того, как Афшин перевел халифское войско в город Барзенд" находящийся на берегу Аракса, военачальники днем и ночью проводили учения. Часть войска все еще сражалась в горах, прилегающих к Баззу. Ставка Афшина опять расположилась возле Баба чинара. Над шатром развевалось двенадцать черных знамен. Вокруг была воздвигнута стена живых тел и сабель. Подручные Афшина без его позволения никого не допускали к нему в шатер. Афши" держался, как древние сасанидские падишахи. Шатер его украшали разноцветные ковры Арана и Ширвана. Опоры шатра были из слоновой кости, покрытой золотыми узорами. Золотой полководческий трон Афшина стоял на белом войлоке особой выделки.
Афшин сидел на троне, закинув нога на ногу. Вел разговор с главным лазутчиком Мухаммедом и плененным сыном Бабека — Атаром. Запах крови, который шел от этого разговора, доносился в до часовых, с копьями в руках стоявших неподалеку от шатра. Афшин распалялся все пуще:
— Какой же ты мужчина, если твой отец оставил письмо твое без внимания? Ничего, теперь он сам явится ко мне на поклон!
Атар был строен и высок. Он напоминал Бабека в молодости, светлое лицо его было обрамлено юношеским пушком. Большие карие глаза были чисты. Он опустил голову и не смотрел на Афши-на. Плечи его поднимались и опускались, грудь колыхалась, как море. Он молчал, ибо был уверен, что отец не явится на поклон к Афшину.
У входа в шатер показался порученец. По лицу его угадывалось, что произошло нечто важное. На цыпочках приблизился он к Афшину и что-то прошептал ему на ухо. Афшина будто скорпион ужалил. Лицо его, похожее на сморщенный гриб, затряслось от злости. Он дернул себя за клок жестких волос, что свисал с подбородка. Глаза его уподобились каштанам, кожура которых треснула от жары. Афшин заорал на порученца:
— Пошли нарочного в Барзенд! Пусть скажет Большому Буге, чтобы тот поднял знамена. Базз должен быть взят не сегодня завтра.
