Именно масонами было спровоцировано как восшествие на трон Петра I, так и оставленное им наследие дел в виде безконечной череды дворцовых переворотов. И главным злом, которое он принес России, было лишение ее некогда установленного порядка наследования трона.
Но все точки над I обычно расставляет смерть. Какова она была у Петра?
«В сентябре 1724 года диагноз болезни выяснился окончательно: это был песок в моче, осложненный возвратом плохо вылеченного венерического заболевания…» [16, с. 585].
А что здесь удивительного? Его безчисленные пирушки всегда заканчивались одним и тем же! Потому в столь вольной в данных вопросах Франции на него смотрели как на сумасшедшего. Там, по всей видимости, в те времена вовсю свирепствовал сифилис, потому содомские извращения Петра привели его ко вполне закономерному для такого образа жизни заболеванию, от которого и наступила его скоропостижная кончина. И именно по этой причине наш «преобразователь» так и не успел завершить все им намечаемые «славные дела».
Но постыдное заболевание Петра, о котором историк Валишевский весьма скромно пожелал умолчать, всем прекрасно известно и никаких особых тайн из него уже давно никто не делает, приведем лишь несколько из них, где в раскрытие особого колорита личности Петра вносятся отличающие его качества:
«…пьяница и развратник… палач и сыноубийца… этот сифилитик и педераст…» (Василевский, 1923)» [46, с. 205].
«Человек ненормальный, всегда пьяный, сифилитик, неврастеник, страдавший психастеническими припадками тоски и буйства, своими руками задушивший сына… Маньяк. Трус» (Пильняк, 1919)» [46, с. 208].
«…этот сифилитик и педераст… которого Лев Толстой, не очень деликатно, но не без серьезных оснований, называл «беснующимся пьяным, сгнившим от сифилиса зверем…»» (Василевский, 1923)» [46, с. 205].
«…больше всего любивший дебош, женившийся на проститутке, наложнице Меншикова… Тело было огромным, нечистым, очень потливым, нескладным, косолапым, тонконогим, проеденным алкоголем, табаком и сифилисом. (Солоневич, 1940-е)» [46, с. 211].
«С годами на круглом, красном, бабьем лице обвисли щеки, одрябли красные губы, свисли красные — в сифилисе — веки, не закрывались плотно; и из-за них глядели безумные, пьяные, дикие… глаза… — Петр не понимал, когда душил своего сына. Тридцать лет воевал — играл — в безумную войну — только потому, что подросли потешные…» (Пильняк, 1919)» [46, с. 209].
««Пьяный сифилитик Петр со своими шутами…» (Лев Толстой, 1890-е)» [46, с. 211].
Интересен и тот факт, что имя и фамилия возведенной им на трон прошедшей через множество солдат, офицеров и генералов девки, его пассии, ненадолго принявшей наследование его делами, так до сих пор продолжают оставаться неизвестными. Екатерина — это всего лишь прозвище блудницы, коронованной Петром:
«После взятия Мариенбурга Екатерина служила развлечением для русских войск, участвовавших в походе на Ливонию. Сначала она была любовницей одного младшего офицера, который ее бил; затем перешла к самому главнокомандующему, которому скоро надоела. Остается совершенно невыясненным, каким образом она попала в дом Меншикова… Несомненно то, что сначала Екатерина занимала в доме своего нового покровителя довольно низкое положение. В марте 1706 года, приказывая сестре Анне к двум девицам Арсеньевым приехать к нему в Витебск на праздник… Меншиков предвидит, что они могут ослушаться его, побоявшись плохих дорог; в таком случае он просит прислать ему хоть Катерину Трубачеву и двух других девок» [16, с. 275–276].
Вообще же обмен любовницами между Петром и его братом по вольнокаменщическому ордену Меншиковым (а так же содомитским партнером) являлся делом обыденным: «Она бывала поочередно то с царем, то с фаворитом…» [16, с. 277].
Но и не только с ними, но и с «…интимным другом Виллимом Монсом…» [4, с. 172].
Причем, уже и после своего видимого замужества. А когда интимность этого друга оказалась слишком явно обнаруженной, тогда и пришел конец этой длительной связи, слишком долго в упор «не замечаемой» Петром. Но он в упор «не замечал» таких ее связей достаточно давно:
«Число мимолетных увлечений Екатерины приближается к двум десяткам. Из будущих членов Верховного тайного совета не воспользовались ее милостями разве что только патологически осторожный Остерман да Дмитрий Голицын, продолжавший смотреть на «матушку-царицу» с высокомерным отвращением» [14, с. 308].
И вот до какой степени Петр был не уверен в своей собственной причастности к рождению появившихся у Екатерины Трубачевой дочерей:
«Казнив Монса, в пылу гнева царь готов был убить и дочерей…» [4, с. 441].»
Но со скоропостижной кончиной неудачливого любовника, ретиво исполненной Петром, горячность столько лет обманываемого супруга быстро сошла на нет. Ведь в их среде измена являлась делом слишком обычным и слишком естественным, чтобы на нее вообще можно было обращать какое-либо внимание. Да никто, судя по всему, и не обращал. Потому остается все же не выясненной причина, по которой Петр так странно вдруг взбеленился именно в случае с несчастным Монсом.
А вот что происходило в самом еще начале карьеры будущей императрицы:
«Все время Екатерина оставалась любовницей незаметной и услужливой и не решалась протестовать, когда Петр заводил себе других… Она даже не прочь была заняться сводничеством, стараясь извинять недостатки своих соперниц и даже их измены и вознаграждая за непостоянство их настроений…
Как и когда окончательно пришел Петр к, по-видимому, неосуществимому, безумному и необыкновенному решению сделать из этой девки более или менее законную жену и императрицу?» [16, с. 277–278].
А вот когда: «7 мая 1724 года» [51, с. 760].
В этот день:
«…совершилось в московском Успенском соборе… коронование государыни… Событие было новое для России: до сих пор ни одна из русских цариц не удостоилась такой публичной чести, кроме Марины Мнишек, о которой в памяти народной осталось неотрадное воспоминание» (там же).
То есть даже по части коронации беззаконным царем беззаконной супруги присвоивший себе титул императора Петр полностью копирует Лжедмитрия. Но и здесь просматривается любовь Петра к кощунствам. Ведь он женится на девице:
«…крестным отцом которой при перекрещивании в православие был его сын Алексей (потому она и стала «Алексеевной»). И получилось, что женится-то он не только на публичной девке, но еще и на своей духовной внучке…» [14, с. 175].
Так что и здесь без кощунства не обошлось. Таким образом, Петр и здесь собрал полный пучок просто апокалипсических кощунств — усадил на трон русских царей публичную девку, «…взятую «на шпагу» в захваченной крепости, валянную под телегами пьяной солдатней» [14, с. 298].
Которая поэтапно, за какие-то ею используемые особые приемы для удовлетворения обслуживаемых клиентов, переходила «по наследству», что называется, из рук в руки. Пройдя через просто никем необозримую массу петровского мародерствующего воинства:
«Молодая и красивая, она приглянулась генералу Боуру, но ее тут же у него отобрал граф Шереметьев. Вскоре Марта понравилась Меншикову…» [43, с. 274].
Дальнейшее более или менее известно. В конце концов, пройдя через эти самые эскадроны «гусар летучих», она обосновалась в спальне у императора и стала императрицей.
Однако ж не в коня корм. Ведь даже звание императрицы пассию Петра из грязи не вывело в князи: после смерти своего кровосмесительного мужа-дедушки мы вновь видим эту девицу, в прошлом более чем легкого поведения, уже теперь престарелую, за своим излюбленным занятием, убеждаясь лишний раз в том, что деньги и положение в обществе таких людей не меняют нисколько:.
«…после смерти Петра… властно пробудились столь долго подавляемые инстинкты: грубая чувственность, любовь к самому обыкновенному разврату, низменные наклонности… Она, так много сделавшая, чтобы удерживать мужа от ночных оргий, теперь сама вводит их в обычай, пьянствуя до девяти часов утра со своими случайными любовниками: Левенвальдом, Девьером, графом Сапегой…» [16, с. 300–301].
«Секретарь саксонского посланника Френсдорф сообщал в те дни своему королю:
«Она вечно пьяна, вечно покачивается…»
Меншиков, входя утром в спальню своей правительницы, всякий раз спрашивал:
— Ну, Ваше Величество, что пьем мы сегодня?» [4] (с. 222).
Однако ж историю о «Великих» пишут масоны. А потому мы их читаем и удивляемся.
Карамзин:
«Путь образования или просвещения один для народов; все они идут им вслед друг за другом» [46, с. 72].
Совершенно верно: просвещенные светом Люцифера целые народы идут широкой поступью в ад. Однако этот монарх, попытавшийся и нас ко всем иным народам на их ведущую в ад утоптанную широкую дорогу переориентировать, нашел себе вполне достойную пассию:
