созданных по мотивам мифов, в соответствии с обычаями и традициями. А значит, изучая феноменологию притворства, исследователь должен сосредоточиться на менталитете западного человека.
Но хотя маска для нас – просто искусственное лицо, хотя маски – такие же объекты, как множество других, хотя объекты эти по сути вышли из употребления, мы не можем развивать психологию скрытности, не пользуясь понятием маски. Удивительно, не правда ли? Представление о маске всё еще живо в наших душах, пусть мы и не осознаем этого. Когда мы хотим различить то, что скрывается под чьим-то лицом, когда мы хотим читать по чьему-то лицу, мы про себя называем это лицо маской.
Но от маски до лица и от лица до маски пролегло расстояние, которое феноменология должна преодолеть. На этом пути мы сможем выделить те или другие проявления воли к притворству. И тогда внимательный психологический анализ сможет нюансировать понятие маски в его различных онтологических значениях. При таком подходе понятие маски сможет предоставить нам целый набор инструментов для изучения притворства.
Роланд Кун составил перечень этих инструментов для исследования, представленных на таблицах Роршаха[305]. В настоящей книге он дает нечто вроде спектрального анализа воли к притворству – любой нюанс притворства можно распознать в интерпретациях маски, которые значительное число испытуемых видят в пятнах Роршаха***. Как говорит Роланд Кун, «чтобы человек увидел в чернильной кляксе что-то помимо кляксы, у него должны включиться творческие силы»[306]. Если испытуемый в чернильной кляксе видит маску, это означает, что он создает маску, что ему нужна маска, что он знает цену маски, – иначе говоря, что он повинуется фундаментальной функции притворства, функции, которую реальные маски выполняют незамедлительно, притом за малую, даже слишком малую цену.
Работа Роланда Куна представляет нам богатый, тщательно систематизированный музей виртуальных масок, которые обнаружены различными испытуемыми на таблицах Роршаха.
Поскольку эти маски виртуальные, они показывают нам само становление притворства. Они позволяют психиатру в каком-то смысле измерить искренность притворства, естественность искусственного. По градациям виртуальности этих масок можно было бы определить, в какие дебри заходит сознание человека, желающего притворяться. И снова реальная маска в своей неуклюжей, хоть и успешной, попытке притвориться, отрывается от феноменологических корней притворства. Под реальной маской человек не сможет далеко продвинуться по пути притворства. Феноменология успешно замаскированного, целиком преображенного человека – это в чистом виде отрицание его собственного существа. С этим отрицанием он может заснуть, может даже перестать осознавать свою волю к маскировке. Всё происходит в один миг: надеть или снять маску – это чистая логическая альтернатива без какого-либо экзистенциального значения.
Феноменологию человека притворяющегося, даже если этот человек с помощью маски стремится обрести тотальную безопасность, нельзя определить во всех ее нюансах, не учитывая наличие промежуточных масок, в какой-то мере частичных, незавершенных, ускользающих, надеваемых, сбрасываемых и снова надеваемых, всегда инхоативных. В таких случаях притворство проявляется как некий промежуточный тип поведения, поведения, которое колеблется между двумя полюсами – «скрывать» и «показывать». Любой искусный притворщик нет-нет да и выставит себя напоказ.
Поэтому важно приникнуть в промежуточную зону, где непрестанно происходят компромиссы, в средоточие диалектики упрощения и множественности, в каком-то смысле срастить неподвижную маску с живым лицом****. Чтобы лицо можно было узнать в чернильной кляксе, у него должны быть характерные определяемые черты. Это делает виртуальную маску превосходным материалом для анализа. Дать толкование виртуальной маске – значит проникнуть в зону, где образование идей и рождение образов действуют попеременно и без перерыва. Как справедливо замечает Жорж Бюро в своей прекрасной книге «Маски»[307], «маски – это застывшие сны» и, соответственно, «сны – это мимолетные, подвижные, изменчивые маски, которые рождаются и, отыграв свою комедию или драму, умирают». А значит, толкование масок – занятие, родственное толкованию снов. И психиатру необходимо самому вжиться в личину больного, как он вживается в его сны. Если психиатр приладится к маске, которую пациент видит в чернильной кляксе, то прочтет в этой схематичной маске его тайные мысли – мысли, стремящиеся спрятаться под маской. Прочтет, если можно так выразиться, внутри маски. Как тут не вспомнить метод чтения мыслей, описанный Эдгаром По в рассказе «Похищенное письмо»: «Когда я хочу узнать, насколько умен, или глуп, или добр, или зол какой-то человек, или о чем он сейчас думает, я стараюсь придать своему лицу точно такое же выражение, которое вижу на его лице, а потом жду, чтобы узнать, какие мысли или чувства возникнут у меня в соответствии с этим выражением»[308]. По-видимому, маска, которую пациент распознает на таблицах Роршаха, и есть что-то вроде этого «промежуточного выражения лица», которым врач легко сможет воспользоваться, чтобы анализировать волю к притворству.
Промежуточная зона занимает большое место в толкованиях таблиц Роршаха. Об этом свидетельствуют многочисленные протоколы сеансов, записанные Роландом Куном. Интерпретации основаны на реальных, неоспоримых фактах. Здесь нет никаких случайностей, совпадений или «фантазий». Значительная часть испытуемых видит в пятнах Роршаха не лица, не карикатуры, а именно маски. Между карикатурой и маской – огромная разница, на пути от одной к другой динамический психизм переживает потрясение. Карикатура вся на виду, ее сущность открыта и понятна. А маска просит, чтобы ее надели, она – приглашение к притворству, орудие притворства. Ее не просто понимают, а еще и чувствуют. Маска – отправная точка для развития феноменологии. Иначе говоря, маска – активный участник происходящего. А если маска виртуальная, результаты ее активности только возрастают, она успешнее приспосабливается к пациенту. Пациент сам формирует ее и в то же время подгоняет под себя, он хочет, чтобы это была именно его маска. Вероятно, существуют пациенты, вырезающие из иллюстрированных журналов фотографии лиц, которыми они пользуются как масками. Но в этом случае у феноменологической инверсии слишком слабая полярность, в ней нет динамизма масок, которые пациент извлекает из таблиц Роршаха силой своего воображения. А вот если нам хватит настойчивости выяснить, к чему стремятся маски, описанные Роландом Куном, то мы откроем для себя такое явление, как нарциссизм лживого лица, нарциссизм, который любуется своими способности ко лжи, глядясь в маленькую черную лужицу, каковую представляет собой пятно Роршаха.
Заметим мимоходом, что не мешало бы создать феноменологию искусственности. Человеку, который испытывает потребность в искусственном, деланом, необходимо четко осознать это. Такое осознание должно быть волевым и мощным, поскольку объект его трудноуловим. Проблема притворщика – это результат постоянной активности притворяющегося сознания. Поэтому следует признать, что идентификации чернильного пятна как маски более стабильны, чем другие фантазмы. В общем, каким бы парадоксальным это ни казалось, но у интерпретаций
