потребности лучше, чем социальная сеть, в которой вы поставили немногим более сотни лайков.
В марте 2023 года один из главных технологических новаторов Илон Маск, соучредитель компании “Apple” Стив Возняк, а также тысяча других экспертов, двигающих прогресс вперёд, подписали письмо с просьбой задержать развитие искусственного интеллекта. Доступ к ChatGPT запрещён или ограничен более чем в тридцати странах, включая весьма развитые и просвещённые: Италию, Португалию, Швецию, Германию[196]… Отдельные государства объясняют этот шаг опасностью доступа к личным данным, но, честно говоря, подобные причины выглядят малоубедительно. Модель такого уровня образования – слишком мощное средство в умелых руках.
В самом начале настоящей книги мы говорили про портрет Эдмона де Белами, проданный на аукционе “Christie’s” за почти полмиллиона долларов в 2018 году. В 2024-м на аукционе “Sotheby’s” полотно, написанное антропоморфным роботом, ушло более чем за миллион[197]. В то же время в программе крупнейшего международного кинофестиваля документальных фильмов IDFA в Амстердаме участвовала лента Петра Виневича “Про героя”, по большей части созданная с помощью искусственного интеллекта[198].
Добавим, что некоторое время назад в одной из церквей швейцарского Люцерна появилась возможность исповедаться посредством текстовых сообщений. Эта услуга сразу стала пользоваться популярностью в силу безусловного удобства. Многим людям она принесла облегчение. Никто из верующих ничего не подозревал до тех пор, пока не открылось, что на их вопросы и мольбы отвечал ChatGPT.
Сложившаяся ситуация не требует от вас согласия, принятия или веры – вы уже давно живёте в мире, где дела обстоят так. Безусловно, можно это игнорировать, но степень разумности подобного поведения вызывает сомнения. И вот в нашей юдоли, в описанной обстановке, появляется, например, новость о том, что в Нидерландах[199] или в Италии[200] нашли утраченную картину Пикассо. Это порождает совершенно новые вопросы, и, если угодно, возникает “новая подлинность”. Однако важнее всего другое: мир опять становится загадкой, чего человечество не переживало уже очень давно, возможно, со времён Античности.
Долгие годы в лекциях и статьях автор этих строк рассуждал о модернистском витке развития искусства, общества и цивилизации, который, взяв своё начало во второй половине XIX века, оставался неизменно актуальным. В сущности, это один из причинных принципов и общих знаменателей современного состояния культуры, характеризующейся интертекстуальностью, коллажностью, полным растворением, отсутствием опоры, неизбежным узнаванием и многим другим. Естественная людская потребность в обновлении подсовывала приставки, предлагая понятия постмодерн, метамодерн, альтмодерн, гипермодерн и прочие, которые, в сущности, ничего нового не сообщали об этом мире, в сердцевине своей оставаясь маркерами модернистских явлений. По поводу первого Жан-Франсуа Лиотар крайне точно сказал[201]: “Постмодерн… – это не конец модернизма, но модернизм в состоянии зарождения, и состояние это постоянно”. Добавим: достаточно радикальная формулировка о том, что новизна в эпоху постмодерна – это сплав старого с прежним и уже бывшим в употреблении[202], вполне описывает ситуацию.
Так вот, ваш покорный слуга вынужден признать собственную ошибку: одним из свойств модернизма казалась принципиальная невозможность дальнейшего, ещё большего обновления, а потому на смену ему было разумно прочить что-то консервативное, традиционное и, вероятно, тоже знакомое. По крайней мере, ничего иного не виделось. В каком-то смысле модернизм представлялся культурным пределом – не вершиной, но стеной, от которой можно лишь оттолкнуться (либо разбить лоб). И вот сейчас приходится констатировать, что наметилось дальнейшее обновление, а стена оказалась лишь гардиной или занавесом.
На страницах настоящей книги мы говорим всё-таки про “нейромодернизм”, потому что пока феномены кажутся модернистскими по своей природе (во многом в силу инертности людского восприятия и мышления), однако направление развития представляется принципиально новым.
Именно наше время[203] в этом процессе играет особую роль ещё по одной причине. Скажем, базовая модель ChatGPT сейчас потребила тексты, созданные не позднее сентября 2021 года, а потому, в частности, ничего не знает о недавних исторических событиях. Midjourney (временно) более не учится на новых изображениях, а лишь оптимизирует работу с имеющейся базой. Когда-нибудь данный период назовут “нейроклассицизмом”. Почему? Потому что в обучении ведущих современных средств искусственного интеллекта участвовало (почти) исключительно то, что создано людьми. Если возобновить этот процесс сегодня, предоставляя доступ к новым текстам и изображениям, то модели неизбежно начнут учиться на том, что уже порождено нейросетями, ведь, как мы говорили, нет способов стопроцентной классификации, отличающей антропогенное от сгенерированного. В сущности, это не очень-то и нужно с практической точки зрения, однако важно с этической, философской и ряда других. В любом случае упомянутая и доступная нам пока чистота придаёт современным средствам искусственного интеллекта блеск античного мрамора.
Подобные трансформационные, переходные моменты в истории и культуре делают очевидными ответы на многие вопросы, казавшиеся неразрешимыми в иные периоды. Более того, это становится подспорьем не только творцам, но и теоретикам, историкам, а также исследователям искусства на все времена, поскольку актуальность ответов не ограничивается текущим отрезком.
Автор этих строк должен признаться, что одно из лучших и наиболее наглядных объяснений того, как работает литературное творчество, ему невольно подсказали рисующие нейросети и их функция генеративного заполнения. Вашему покорному слуге нередко доводится вести писательские мастерские, на которых учащимся нужно объяснить, какую роль опыт играет в создании произведения. Всегда ли мы пишем о себе или о том, что видели своими глазами / слышали своими ушами? На эту тему можно рассуждать довольно долго, но теперь автор этих строк знает, как проиллюстрировать данный процесс и помочь учащимся представить оптимальную (по его мнению) писательскую стратегию. Вообразите: мы берём изображение реальности (опыт) и подаём его на вход рисующей модели. А далее достраиваем с помощью генеративного заполнения. Достраиваем вправо, влево, вверх или вниз – во все те стороны, куда желает сочинитель и требует сюжет: так, чтобы возник полноценный мир. Мы создаём с помощью нейронной творческой инстанции передний план, детализируем задний, углубляем пространство, а потом… удаляем из этой картины изображение-первоисточник. Его место может остаться пустым, а может быть вновь заполнено генеративным способом, будто так и было.
Это схема или модель создания хорошего романа – совсем без опыта он вряд ли возможен; опыт (личный или заимствованный) становится причиной, но его очевидных следов в итоговом произведении не остаётся. Да, зерном является жизнь, но в какой-то момент текст начинает расти сам из себя, заполоняет всё пространство, которое ему нужно, прирастает неожиданными смыслами и в конечном итоге застит или замещает источник. Недаром Гилберт Кит Честертон утверждал, что “хороший роман говорит правду о своём герое, а плохой – о своём авторе”.
Теперь вернёмся к вопросу,
