вынесенному в название настоящей книги. Мы начали с того, что в каменном веке люди не могли относиться к наскальным рисункам как к искусству… И уж тем более – как к “первобытному искусству”. Свои “произведения” не считали чем-то “художественным” в современном понимании ни египтяне, ни ассирийцы, ни вавилоняне, ни финикийцы, однако для нас всё это – стартовые точки той траектории, на которой впоследствии появятся Леонардо да Винчи и Пикассо. Наше представление об искусстве сформировалось или адаптировалось, чтобы включать все названные феномены. И если сейчас у кого-то вызывает сомнение, являются ли работы нейросети художественными произведениями, то у следующих поколений этих сомнений по крайней мере будет гораздо меньше.
В то же самое время именно в текущий исторический момент появляется удивительная возможность… Давайте задумаемся: как возникает что-то новое? Скажем, новое знание или новая теория. Казалось бы, сначала человечество накапливает опыт внушительного числа наблюдений, фактов, корпускул знания, чтобы в них замаячил фантом закономерности. Потом кто-то создаёт концепцию, которая бы учитывала и обобщала всё. Однако австро-британский философ, основоположник критического рационализма Карл Поппер предположил[204], что вероятен обратный порядок событий: концепция появляется сначала, а уж потом она вольно или невольно переживает проверку столкновением с реальным миром и предоставляемым им опытом. Поразительно, но нейросети сейчас позволяют нам подходить к вопросу новации с обоих концов.
Нелегко поверить, а ещё труднее принять мысль о том, что технический прогресс сыграл столь существенную роль именно в творческих профессиях. Трудность принятия в данном случае связана с болезненностью, ведь это заставляет всерьёз задуматься о том, такие ли мы уникальные. Религия предлагала верующим людям массу доводов в пользу человеческой исключительности (один тезис о богоподобии чего стоит). Для атеистов, рационалистов и всех прочих тут работала биология, а также другие науки, включая философию. Многие как-то убеждали себя в этом самостоятельно, не прибегая к внешним авторитетам, но почитая людскую уникальность как нечто самоочевидное. Однако теперь мы оказались в ситуации, когда старые аргументы перестают работать. Значит, нужны новые. Найдутся ли? Американский писатель Джеймс Болдуин в своём эссе “Творческий процесс” (1962) точно подмечает, что “цель искусства – обнажить вопросы, которые были скрыты ответами”. И исходя из этого, мы вновь приходим к выводу о безусловной художественной природе нейросетей. Они будто созданы для того, чтобы найти себе применение именно в сфере искусства. Может ли так быть? Вполне, ведь аналогичным образом склонность людей к творчеству предопределяется генетически и физиологически[205]. Скажем, музыкальные способности тесно связаны с четвёртой хромосомой, а конкретно композиторский талант – с шестнадцатой[206]. Наклонности иной (немузыкальной) природы сопряжены с X-хромосомой. Существенную роль в художественной деятельности, требующей высокой интеллектуальной активности, играет выработка белка нейрегулина-1[207]. Исследования показали положительную корреляцию между уровнем дофамина и тем, что нынче называют креативностью.
Принято считать, будто дофамин связан с “системой вознаграждения” мозга и центром удовольствия, однако новейшие исследования ставят это под сомнение. Заметим: высокий уровень данного нейромедиатора может быть сопряжён с биполярным расстройством и другими психическими отклонениями. О том, что подобные диагнозы сопутствуют таланту, опубликовано немало работ.
Так как искусство является эпицентром культуры, выводы из описываемой ситуации простираются чрезвычайно широко. Если способность к творчеству и креативность перестают быть сугубо человеческими качествами, а индивидуальность и уникальное видение оказываются давно приставшими к нашему биологическому виду иллюзиями, то возникает, например, новая ценность любви. Согласитесь, коль скоро мы не важны объективно и не исключительны безусловно, тогда поистине незаменимыми или вообще значимыми нам под силу оказаться только для кого-то другого, конкретного и столь же несовершенного в свете открывшихся обстоятельств.
Вы удивитесь, но и сказанное напоминает знакомую из истории ситуацию, на этот раз – средневековую. В ту пору выживание буквально зависело от партнёра. Актуальным это было в первую очередь для женщин, теперь же паритет полов установился. В наши дни речь идёт не о непосредственной гибели, а скорее об осмысленности и ценности, но тем не менее… И в этом отношении, согласитесь, совсем по-новому и неожиданно актуально звучат слова философа, от которого ожидаешь чего угодно, но не новизны, – Аристотель говорил: “Искусство завершает то, чего не в состоянии завершить природа. Художник даёт нам знание о её нереализованных целях”. Да, именно это делают нейросети как произведения или как средства создания произведений. Греки вообще преимущественно были убеждены, что прекрасное способно выразить человеческую природу. Это в каком-то смысле и происходит теперь при непосредственном участии искусственного интеллекта.
В обсуждаемом контексте мысль Аристотеля рифмуется с высказыванием Бертольда Брехта: “Искусство – это не зеркало, обращённое к реальности, а молоток, с помощью которого можно придать ей форму”, – а также нигерийского прозаика, поэта и критика, лауреата Букеровской премии Чинуа Ачебе, который в своём эссе “Правда художественного вымысла” (1978) писал: “Искусство – это постоянное усилие человека создать для себя иной порядок реальности, чем тот, который ему дан”. Всё сказанное, безусловно, убеждает, что нейросети как таковые (рисующие, языковые и прочие генеративные модели), сами по себе – произведения не только и не столько технологий, сколько искусства.
Так радоваться или грустить?
Помните сомнительные слова Хомского, приведённые в самом начале: «…мы можем только смеяться или плакать [по поводу сложившейся ситуации]»… Положа руку на сердце, при определённой степени чувствительности и доверия автору, описанное положение дел могло расстроить читателя. Однако стоит ли грустить? Безусловно, нет. Творческие профессии не умирают, роль человека в мире не девальвируется – мы лишь из привычного состояния относительного покоя модернизма[208] довольно неожиданно оказались в заметно более насыщенном событиями и содержанием (не только в культурном, но и в историческом отношении) времени. Как следствие, помимо прочего, возникает новая креативность (о новом положении художника (или положении нового художника) мы уже говорили выше). Опять-таки, сам факт подобной реновации имеет место далеко не впервые. К выставке творческого сообщества “0,10” Казимир Малевич опубликовал брошюру “От кубизма к супрематизму: новый живописный реализм”. Склонный к формулированию манифестов, именно в этом тексте мастер впервые назвал своё искусство беспредметным, хотя его реалистическая, вовсе не эфемерно-абстрактная и умозрительная природа декларировалась несколько раз и вытекала уже из самого названия. Малевич писал: “Я преобразился в нуле форм и выловил себя из омута дряни Академического[209] искусства”.
Супрематизм как таковой был движением революционным, направленным против художественного истеблишмента… равно как едва ли не любой авангард, концептуализм, минимализм, поп-арт и… нейромодернизм, смещающий и смешивающий ценности. Малевич писал, что “художник может быть творцом тогда, когда формы его картин не имеют
