ничего общего с натурой”. Из этого следует, что сама натура наличествует, хоть произведение и не имеет с ней
ничего общего. Нейромодернизм идёт в том же направлении: у человека, готовящего запрос, существуют некие продиктованные действительностью (натурой) представления о том, что он хочет увидеть. Их новый художник переводит в набор понятий и отправляет промпт модели. Не столь важно, можем ли мы всерьёз рассуждать по поводу представлений искусственного интеллекта о натуре или нет, – в любом случае натуры двух созидающих инстанций никак не связаны между собой, не имеют
ничего общего, а значит, принцип Малевича воплощён не на уровне слов и доверия, а формально. Таким образом, сам по себе нейромодернизм – довольно традиционное авангардное, контракадемическое явление, столь же долгожданное для одних и резко отвергаемое другими, как это обычно бывает.
Вопреки обилию исторических примеров, нам бы не хотелось, чтобы траектория развития искусства показалась читателю спиралевидной чередой воспроизводящихся стратегий (пусть даже одна из них – самообновление через авангард). Как и большинство областей человеческой деятельности, прекрасное находится в состоянии если не эволюции, то движения (хотя скорее метаморфозы). Сколь бы спорным это ни показалось, но, скажем, к умеренным новациям вполне стоит отнести даже современную антропогенную реалистическую живопись. Вглядитесь в портреты, написанные за последние десять лет, – в них меньше общего с работами Гюстава Курбе, Эдуарда Мане или Ильи Репина, чем с иными плодами искусственного интеллекта. Можно рассуждать про главенство фотореализма, иную химию красок, насыщенность цветов, контраст, моду, задачи, минувшие годы… Но важно другое: принципиально отличается модус воплощения – Репин бы удивился. И нейросети тоже предоставляют авторам радикально новый, альтернативный модус.
Использование искусственного интеллекта при создании произведения вовсе не обесценивает работу художника, не лишает её души и эмоций. Тут сложно опять не оглянуться в сторону прошлого… Когда Иоганн Гутенберг сделал свой печатный станок – изобретение, изменившее историю цивилизации, – достоянием общественности, первая реакция была резко негативной. Масса людей заявила, что подлинная книга должна быть непременно переписана от руки, а холодное тиражирование – вы удивитесь – лишает её души и является богопротивным занятием. Примерно такие же слова (хоть и в меньшей степени) слышал в свой адрес Ян ван Эйк, после того как невольно начал популяризировать масляные краски. Задачи произвести революцию и потеснить темперу или фрески перед ним не стояло, но… так просто было удобнее.
История человечества – это хроника смен точек зрения на противоположные, летопись метания идей. Помните, что греки говорили о способности искусства воспроизводить природу? Вазари в своём фундаментальном труде приводил мнение выдающегося живописца эпохи Возрождения Андреа Мантеньи о том, что античные скульптуры даже превосходят естественное по своему совершенству. Всё бы ничего, но только чуть раньше взгляд был диаметрально противоположным, и на протяжении тысячелетия “тёмных веков” (само это понятие придумано Франческо Петраркой не случайно) изваяния греков никто в грош не ставил, а потому они подвергались безжалостному уничтожению.
Настойчивые разговоры про отсутствие души и эмоций у нейросетей не заслуживали бы даже критики, если бы не тот радикализм и апломб, с которыми они обычно ведутся. Впрочем, сейчас в это дело хотя бы не ввяжется инквизиция. Да, искусственный интеллект не испытывает чувств, не накапливает личный опыт так, как делают авторы-люди, – но, честно говоря, какое это имеет значение? И можем ли мы сказать, будто нам наверняка известен “правильный” модус создания произведения? Важны эмоции, которые испытывает человек, стоящий перед картиной, – они важнее даже эмоций нового художника. После появления изображения на свет оно начинает говорить за себя само, и если у вас есть некие мысли относительно того, какие чувства переживал или вкладывал автор, то… это только ваши мысли. Кто может рассуждать об этом достоверно? Кто знает наверняка? Питер Пауль Рубенс и Диего Веласкес, например, руководствовались исключительно меркантильными мотивами. Каждый их мазок стоил денег, и они работали строго в угоду заказчику, но… это не мешает называть их в числе величайших живописцев всех времён. Не мешает и не помогает – это просто не имеет значения. А при условии того, что для многих зрителей картина, написанная Рубенсом, окажется неотличимой от той, что сгенерирована нейросетью “под Рубенса”, спор на эту тему принимает смехотворный характер.
В упоминавшейся книге “Искусство как опыт” Джон Дьюи постулирует то, о чём мы уже неоднократно говорили: “Искусство – это самый эффективный способ коммуникации, который только существует”. Действительно, нет другого средства, с помощью которого могли бы общаться неодушевлённые предметы, эпохи и континенты, люди, никогда не знавшие друг друга и жившие в разное время. Тем не менее слова Дьюи актуальны даже для тех, кто знаком между собой. И вот здесь проступает важный момент: нейросеть не сообщество. Во-первых, она сама совершенно одинока, хоть и чрезвычайно эрудирована. Во-вторых, зачастую художник предпочитает изоляцию, да и с рисующей моделью общается сугубо в одностороннем порядке – она не отвечает вопросом. Но тогда каждая определённая нейросеть может, помимо прочего, стать средой, единым собеседником для группы авторов – и это будет некая новая форма художественной коммуникации.
На самом деле потенциальная реорганизация творческого сообщества тоже имеет огромное значение. Упомянутый Вазари писал, что ключевую роль в искусстве играет соперничество между живописцами – по его мнению, именно из-за этого расцвёл Ренессанс. Какие именно последствия будет иметь новая форма коммуникации через модель – пока неясно, но перспективы здесь невероятные.
Кроме того, напомним, Вазари был убеждён, что биография – ключ к пониманию произведения. То, о чём мы рассуждаем сейчас, – это творчество, в котором непосредственно порождающая изображение инстанция не обладает персональной хроникой.
И нельзя, наконец, не вспомнить фразу Хорхе Луиса Борхеса: “Отсутствие воображения делает [людей] жестокими”. На самом деле едва ли не ключевой вопрос состоит в том, как использование нейросетей влияет на фантазию – способствует или мешает ей? Сделает ли искусственный интеллект, таким образом, мир лучше и спокойнее или же напротив? Одно отрицать нельзя: модели могут не только принимать запросы, но и дарить или помогать развивать идеи. Творческим людям свойственно впадать в ступор, терять следы собственного замысла, путаться в мыслях, оказываться в кризисах и даже “замолкать” навсегда, но… нейросеть невозможно поставить в тупик! Это невероятное качество, свойство или способность, которой стоит поучиться, – никакой запрос никогда не остаётся без ответа! Бывает, что последний представляется несодержательным (впрочем, это чаще характеризует промпт и навыки отправившего его человека, чем саму модель), бессмысленным, ошибочным, но в любом взаимодействии, в любой коммуникации у людей возникают собственные идеи.
Нейросети могут оказаться крайне полезными в преодолении “боязни чистого листа”, в том, чтобы
