к спасению. Да-да. Не краснейте от стыда. Стыд не к лицу умному человеку. Хорошистка, милая скромняга… Какой ущербный, суженный образ себя! Вам нужно нырнуть на глубину, Алиса. Вы знаете, смиренные люди – это люди с часовой бомбой внутри. Рано или поздно кто-то или что-то приведет ее в действие. И тогда – ба-бах! – Шульц взмахнул руками, засмеялся, но быстро затих, а затем криво улыбнулся.
Он плавно встал из-за стола и подошел к окну. Минуту неподвижно стоял к Алисе спиной, затем начал монотонно декламировать стихи:
– Каина дети! Кончается горе,
Время настало, чтоб быть вам на воле!
Авеля дети! Теперь берегитесь!
Зов на последнюю битву я внемлю!
Каина дети! На небо взберитесь!
Сбросьте неправого Бога на землю! [3]
Лишь последнюю фразу он произнес громко, даже раздраженно. А затем резко обернулся к Алисе и спросил:
– Вы любите поэзию? – Шульц и здесь не дождался ее ответа и продолжил сам: – Поэты всегда хуже своих стихов. Но поскольку любой поэт – проводник неземных мыслеформ, я люблю поэтов больше, чем людей.
Шульц смотрел на наивное веснушчатое лицо Алисы. Такое же было у Селезня…
* * *
Общежитие МГУ. Селезень жадно пьет жидкость из банки рыбных консервов. Сидит в дырявом свитере – холодно. Азартно декламирует Бодлера. Называет себя гностиком. Селезень думает, что ровня Шульцу. Дурень, возомнивший себя посвященным. Знание никогда не будет Селезню доступно. Он не знает, каково это – гореть огнем, когда его пламя пронизывает тебя насквозь, до костей, слышать Их голоса, которые шепчут, что все не так, как в Библии, Бог скрыл это от непосвященных и дал нам. А Селезень… так, пустой копировщик.
Шульца больше интересовали чертежи и схемы Селезня. В них – всё. Еще шаг – и он с помощью Портала проникнет в астрал. Шульц презрительно оглядывал запачканный рукав Селезня, еле удерживаясь, чтобы не выдернуть чертежи из его рук.
– Никто это не запатентует, – вяло, с бесстрастным видом, комментировал Шульц. – Скажут, очередная фигня и мистический бред. – Он придвинулся ближе. – Слушай, только мы с тобой оба знаем, что это. Давай так: мы сами сделаем Портал. Только ты никуда не носи чертежи, чтобы не засмеяли.
– Ладно, валяй. Но я тебе говорю: с этим мы добудем Знание! Любой, у кого творческие мозги, добудет! И чем больше таких людей вокруг, тем больше возможностей для неограниченного познания! – Селезень пролил рыбную подливку на свою засаленную кровать, забрался на нее с ногами, сложив их по-турецки.
Шульц спрятал бумаги под матрац.
Вскоре он слишком увлекся Порталом. Кто-то вызвал бригаду из дурки, и Шульца забрали. Но чертежи и Портал он успел спрятать в надежном месте.
* * *
– Вы считаете Бога неправым? – Вопрос Алисы вывел его из оцепенения.
– Бога? Ну что вы. Просто допускаю различные трактовки.
После выразительной паузы Шульц добавил:
– Завтра в восемь тридцать вам надо быть здесь. Вас и других лауреатов отвезут в мой особняк, где вручат денежные премии.
Глава 12
Лауреаты
Покидая помпезный небоскреб, Алиса размышляла о словах Шульца. «Вам нужно нырнуть на глубину!..» Она уже дважды слышала эту странную фразу за последние несколько дней. У миллионера явно крыша не на месте. Стоит ли дома говорить о конкурсе, собеседовании, деньгах?
День угасал, но вся Москва стояла и гудела. Она вмещала множество людей – все они жили «наперегонки». Может, они и есть «унылые обыватели»?.. Одетые в одинаковые пальто и серые шапочки. В одинаковых кроссовках. С одинаково хмурыми лицами. Может, и правда с этими унылыми обывателями у нее нет ничего общего? Как с мамой, папой и Викой. Возможно, она и эти люди – из двух непересекающихся миров. Как в «Относительности» Эшера, где человечки из двух разных систем пространства никак не могут наладить контакт. Алиса остановилась у пивного ларька – решила погуглить словосочетание «часы судного дня». Но не успела.
К ней привязался нищий. И почему он выбрал именно ее?
– Подайте погорельцу. – Он протянул руку.
У нищего был печальный взгляд и опаленные брови. Он еле передвигал ноги в грязных кирзовых сапогах. Алиса спрятала телефон в карман, прошла мимо, обдав нищего холодным презрением.
– У меня сгорел весь дом! – надрывно кричал нищий ей вдогонку. С веток деревьев вспархивали голуби и уверенно, деловито садились ему на плечи.
«Оборвыш засаленный» – эти два слова пришли в голову Алисе, и она удивилась самой себе: она не отмела эту мысль, даже улыбнулась своему новорожденному цинизму – это был хороший анальгетик против душевной боли. В конце концов, вдруг, когда она одаривала нищих, это была не доброта, а только знание о ней? Алиса просто делала то, что, на ее взгляд, делают добрые люди. Возможно, сейчас она просто стала собой. Она могла себе это позволить.
Лучше, если родители и Вика ничего не узнают о конкурсе. Они будут завидовать. Все люди – примитивное стадо! Они узнают друг друга по одинаковым, ходовым интонациям, позам и жестам, их связывает невидимая локальная сеть, между ними есть некий вай-фай. А она с детства мечтала быть такой, как все, всё повторяла за ними, тоже старалась прыгать, улыбаться и громко хохотать, а в груди какая-то щемящая боль была знаком, что все это не по-настоящему, не так, как должно быть, что она – фальшивка, чужая и ненужная среди них.
Но у нее впереди – большое будущее. У нее обязательно будет свой дом. Перед ним – фонтан в виде вытянутого среднего пальца. Апельсиновые деревья в кадках. А они… пусть живут в своих анонимных серых многоэтажках, от которых ее тошнит. В их версии реальности художник – это придурок в рваном свитере и непарных носках. Она докажет обратное Вике, отцу и матери. Всему миру докажет, что она не ничтожество. Люди настолько примитивны, что им в качестве доказательства твоей ценности нужны деньги. Что ж, если искусство для них недоступно, деньги заставят их проявить уважение.
Когда Алиса вернулась домой, ей вдруг захотелось рассмотреть себя в зеркале, увидеть на своем лице триумф. Она вошла в ванную комнату. Бросила беглый взгляд на заляпанное зеркало, поймала в отражении безумно горящие темные глаза, какое-то чужое, злобное лицо и отвернулась.
– Бред, – отрезала она.
На следующий день, в восемь тридцать утра, Алиса снова была в том самом небоскребе. И это было эпично – увидеть, как в ультрамодном кресле канареечного цвета, положив ногу на ногу, с журналом Vogue
