не сравнивал, но всем и так всё было ясно.
Большинство статей было посвящено экономическим взглядам Бухарина. И это, разумеется, не случайно. Китайские обществоведы признавали, что эти взгляды «имеют значение сегодня»: и потому что Бухарин признавал социализм в СССР «отсталым по форме», и потому что защищал зажиточных крестьян, и потому что ставил рост индустрии в прямую зависимость от развития сельского хозяйства, и потому что ратовал за гармоничное сочетание планового и рыночного регулирования, и потому что признавал важную роль закона стоимости и товарно-денежных отношений при социализме{1375}.
Между тем еще один вице-президент Академии общественных наук, старый коммунист Сун Ипин, в 1933–1938 годах работавший в делегации Компартии Китая в Коминтерне и, как и Чэнь Юнь, учившийся в Международной ленинской школе{1376}, устроил первое в Китае собрание, посвященное истории сталинских репрессий в отношении китайцев, проживавших в 1930-е годы в СССР. С яркой речью в память жертв сталинизма выступил знаменитый экономист Сунь Ефан, почетный директор Института экономики, тоже учившийся и работавший в Москве, только в 1925–1930 годах. После этого в Академии общественных наук КНР стали переводить и работы известного советского диссидента Авторханова и издавать воспоминания уцелевших китайских жертв сталинского ГУЛАГа{1377}. А Су Шаочжи опубликовал длинную рецензию на книгу французского историка Жана Элленштайна «История сталинского феномена», в которой, как бы не от себя, а лишь пересказывая автора, в красках рассказал китайскому читателю, каким страшным деспотом был учитель Мао Цзэдуна. «Сталинский феномен должен быть отвергнут, — заключил Су. — …Элленштайн… поднял проблему, над которой следует глубоко задуматься»{1378}.
Дэн внимательно следил за всем этим. И, как и Ху Яобан, поддерживал такие настроения. Ведь в отличие от Вэй Цзиншэна и его друзей сотрудники Академии общественных наук и Бюро переводов не покушались на четыре кардинальных принципа. Книги, которые они писали и переводили, выходили к тому же ограниченным тиражом с грифом «Для служебного пользования», так что большого влияния на массы оказать не могли. А вот для самого Дэна были полезны. Ведь, как мы помним, он сам всерьез изучал марксизм именно по работам большевистских вождей, пропагандировавших нэп. И, как нетрудно заметить, именно от нэповских идей он и отталкивался, когда разрабатывал свои реформы. В 1985 году Дэн откровенно признает, что наиболее правильной моделью социализма была новая экономическая политика в СССР{1379}.
Так что воскрешение главного теоретика нэпа Дэн Сяопин не мог не поддерживать, а возможно, и стимулировал. Тем более что и его собственные идеи, и мысли Чэнь Юня гносеологически, если выражаться философским языком, восходили именно к Бухарину — даже в большей степени, чем к Ленину. Ведь последний, переходя к нэпу, ассоциировал рынок с капитализмом и, признавая необходимость рыночного регулирования, говорил о наличии в экономике Советской России госкапитализма, то есть капитализма под государственным контролем{1380}. Бухарин же, напротив, считал, что «сущностью капитализма является „капиталистическая собственность“, а не рыночные отношения», открыто заявляя Ленину: «По-моему, вы злоупотребляете словом „капитализм“»{1381}. Такой подход, как видно, полностью соответствовал тому, о чем говорили Чэнь Юнь и Дэн, а именно, что «рыночная экономика не является синонимом капитализма»[98]. Не случайно Дэн, обсуждая проект «Решения по некоторым вопросам истории КПК со времени образования КНР» в июне 1981 года, специально обратил внимание товарищей по партии на то, что надо подвергнуть критике «превратное или догматическое понимание слов Ленина о том, что мелкое производство рождает капитализм и буржуазию ежедневно, ежечастно и в массовом масштабе»{1382}.
Единственным различием, хотя и существенным, было то, что Бухарин, точно так же, как Ленин и все другие большевики, определял нэп как переходный период к социализму, а Дэн и Чэнь вели разговор о сочетании плана и рынка в условиях самого социализма, настаивая при этом на том, что, несмотря на полный подряд, в деревне сохраняется коллективная собственность. А как же иначе? Ведь в противном случае им пришлось бы дезавуировать всю собственную политическую деятельность начиная с 1955 года, то есть с коллективизации.
Между тем в сентябре 1980 года под натиском Дэн Сяопина Хуа Гофэн ушел с поста премьера. Как и следовало ожидать, Чжао заменил его, а Дэн обставил это как обновление руководящегося состава. Одновременно с Хуа он сам снял с себя обязанности заместителя премьера. То же сделали и еще несколько «стариков»: Ли Сяньнянь, Чэнь Юнь, Ван Чжэнь и др. «Дорогу молодым!» — так обставлялась эта метаморфоза. (Разумеется, отставка Дэна, Чэнь Юня, Ли Сяньняня и Ван Чжэня ничего не значила: они по-прежнему занимали ключевые посты в партийной иерархии.)
После этого, в ноябре – начале декабря, Политбюро приняло решение передать на рассмотрение 6-го пленума вопрос об отставке Хуа с остальных постов, Председателя ЦК и Военного совета ЦК. Е Цзяньин и некоторые другие члены высшего руководства пытались защитить Хуа, но у них ничего не получилось. Под давлением Дэна Политбюро постановило не только снять Хуа Гофэна, но и подвергнуть его критике в «Решении по некоторым вопросам истории КПК со времени образования КНР»: как за «два абсолюта», так и за планы «нового большого скачка»{1383}.
Осознавший поражение маршал, следуя традициям китайской компартии, вынужден был выступить с самокритикой{1384}. После чего отошел от дел и уехал из Пекина на юг, в Кантон, где его сын исполнял обязанности мэра. В столицу он теперь стал наведываться только изредка. Так, в июне 1981 года присутствовал на открытии 6-го пленума, но затем уехал, не желая, по-видимому, участвовать в снятии Хуа{1385}. Но того отстранили и без него, после чего Председателем ЦК компартии единогласно избрали Ху Яобана (должность генсека временно ликвидировали), а Председателем Военного совета — Дэна{1386}. Последний пост был, по существу, ключевым, так как политическая власть в Китае по-прежнему рождалась из дула винтовки.
Также 6-й пленум принял «Решение по некоторым вопросам истории КПК со времени образования КНР», составление которого заняло полтора года. Дэн лично курировал рабочую группу, встречался с ней 16 раз, внимательно знакомился со всеми проектами, неоднократно их правил и консультировался с другими ветеранами. Он хотел составить сбалансированный документ, который, с одной стороны, дезавуировал бы левацкие ошибки, а с другой — не разъединял, а объединял общество, в котором оставались сильны маоистские настроения. Ключевой проблемой, конечно, была оценка Мао Цзэдуна{1387}. И тут призрак Хрущева не давал Дэну покоя. В августе 1980 года Дэн специально, чтобы ни у кого не возникало сомнений, разъяснил в
