просто ветер, подувший с моря?
Придерживая сумку за уцелевшую лямку, Леон направился к деревянной части дома. Я медленно двинулась за ним. Мы поднялись по ступеням. Массивная дверь с кованым узором казалась неприступной. Я в недоумении поискала глазами ручку. Как она открывается?
Молчаливый ответ последовал сразу. Леон поднес ладонь к черному экрану рядом с косяком. На нем вспыхнули какие-то значки, похожие на пиктограммы, и дверь тихо щелкнула.
– Я здесь подожду, - поспешно сказала я и засунула в карманы руки.
Перед тем как отвернуться, успела заметить, как в серо-бежевых глазах мелькнула насмешка. Может быть, показалось, но я расценила по-своему. Кому ты сдалась немолодая и дерганная баба? Никто на твою невинность покушаться не собирается.
Леон скрылся в доме, а я подошла к перилам и еще раз оглядела двор. Хорошо тут, спокойно. Заметила на березе скворечник, а чуть ниже какую-то жердочку, к которой был приколочен уже сморщенный кусочек сала. Невольно улыбнулась. Получается, этот Леон зимой подкармливает птичек?
Сердито себя одернула. Занесло же ее туда, куда не следовало. Хотела ведь на такси поехать, чтоб не волочь самой картины. Но так уже привыкла к велосипеду, что сделала выбор в его пользу. Точнее в ее пользу. У нее велосипед-девочка. Она даже придумала имя – Джулька. Как дают имя автомобилю. И разговаривала с ней, как с живой.
При мысли о изувеченной Джульке покосилась на дверь. Всё из-за этого… Кота. Скоро он там?
Леон появился совсем с другой стороны. Из второй части дома. В одной руке он нес стакан с нежно-красноватым напитком, а в другой большую брезентовую сумищу. Под мышкой торчало что-то продолговатое.
Подойдя ближе, поставил бокал на столик и протянул нечто, оказавшееся дорожным парогенератором.
– Вот… Хорошо отчищает. Опробовано на себе. И влажные салфетки, раз вы боитесь зайти в дом. Лимонад грейпфрутовый. Ничего туда не подмешивал. Мне кажется, вам понравится. На чай же, я думаю, вы не согласитесь?
Я, чувствуя неловкость, пробормотала спасибо и занялась брюками. Оливкового цвета «бананы» были куплены только на прошлой неделе, и вот надо же, какая неприятность их постигла.
Отчистив ткань, потянулась за упаковкой салфеток. Тщательно протерла каждый палец, подозрительно посмотрев на запотевший стакан, почувствовала жажду. Представила кисло-сладкий вкус, м-м-м…
– Чьи это работы?
Я резко обернулась. Леон держал на вытянутых руках одно из моих полотен. Остальные уже были расставлены вдоль стены.
– Это… - я запнулась и, чтобы придумать ответ, всё-таки сделала глоток лимонада.
Невероятно терпкий вкус оставил послевкусие каких-то специй.
– Это одной знакомой… Я их везла в «Вернисаж». Они будут выставлены вместе с фотографиями.
Леон, словно не слыша, продолжал смотреть на Черные лилии. Я молчала.
– Ваша знакомая очень талантлива, - наконец, произнес Леон. – Они продаются?
– Нет!
Ответ прозвучал слишком резко, и я попыталась смягчить его.
– Это непрофессиональные работы, так что…
– А вы можете уговорить вашу знакомую?
Леон оторвался от картины и посмотрел на меня в упор. Я поразилась тому, как горели его глаза. Из серо-бежевых они превратились в золотистые. Дернула плечом, не зная, что сказать.
Черные лилии я бы никому не продала. А вот остальные…
– Мне не нужно ее уговаривать. Она мне полностью доверяет. Выбирайте любую, только не эту, - я подошла и забрала свою любимицу из рук.
Через два часа я возвращалась из «Вернисажа» пешком. Джулька отправилась в ремонт. Я не стала оставлять ее у Леона. Незачем нам больше встречаться. Никакие лимонады и солнечные зайчики в глазах цвета халвы мне не нужны.
Я не позволю, чтобы сухарь, в которого я превратилась, растаял. Без разницы, где его попытаются размочить: в лимонаде ли, в комплиментах…
Несмотря на мои возражения, Леон щедро оплатил одно из моих творений. И теперь я шагала по вечерним улочкам и пыталась привыкнуть к новому для меня ощущению. Мои картины можно не только дарить, но и продавать? Удивительно. Олег называл их творческой мазней.
Я уже почти подошла к дому, когда увидела на прилавке в ларьке-кофейне жестяную банку. Что-то заставило меня остановиться. В полумраке прочитала, что здесь собирают деньги для шелтера. Убежища, проще говоря, где могут укрыться женщины, сбежавшие от домашнего насилия.
И сразу вспомнила, как сама стояла под дождем на улице, почти без денег и не знала, куда податься. Не раздумывая ни секунды, я опустила в банку банкноты, что выручила за свою первую продажу. Возможно, это кому-то поможет...
Глава 17
Глава 17
С момента моего побега из Петербурга прошло девять месяцев. Ровно столько, сколько нужно для рождения нового человека.
И это сработало.
Я не смогла родить младенца, но я родила себе новую себя.
* * *
Самолет оторвался от земли. Я нервничала, сидела, закрыв глаза, будто устала. Здесь короткая взлетная полоса, а затем сразу море. Но я старалась об этом не думать. Несколько раз корпус ощутимо встряхнуло, и я с каменным лицом, вцепилась в ручки кресла.
Через несколько минут лайнер занял свой эшелон, и я немного расслабилась. Самое страшное позади. Усмехнулась. Почти год назад страшными мне казались совсем другие вещи.
Одиночество, собственная ущербность, бессилие, а главное тотальная недоверчивость. Сухарь он и есть сухарь.
Что же изменилось за это время? Ведь формально я по-прежнему одинока, но это только так кажется. Во-первых, у меня есть я, а во-вторых, мои картины. Со мной в багаже путешествует лишь несколько, остальное отправилось еще два дня назад.
После двух выставок в приморском городке обо мне заговорили. Точнее, не обо мне, о Лионель, под чьим псевдонимом я так и скрывалась.
Критики хвалили: «смелый стиль, глубину цвета и удивительную эмоциональную наполненность». Это если дословно. А если на словах, то всех поражала боль и искренность. Некоторые посетители даже плакали перед полотнами.
Это было так трогательно.
Эти выставки я сумела организовать сама. Чудом, не иначе. Ведь я ничегошеньки не знала и не умела. До этого я никогда ни о чем не договаривалась, не входила ни в одно сообщество, не общалась с такими же самоучками, как я, и уж тем более с профессионалами.
После успеха в фотоателье, все мои картины, кроме Черных Лилий (они не продавались) купил человек, оставшийся неизвестным. Иван Аркадьевич передал мне только деньги. Когда я начала расспрашивать, покраснел до бронзы и замахал руками:
– Не знаю ничего я, Полюшка. Может, турист какой… Да, точно, скорее всего приезжий. Москвич, наверное.
Мелькнули у меня подозрения, но
