получим от них крышу, мы обязательно к Лисьему Хвосту за старые долги нагрянем. И он решил бить первым, пока может. Убрать меня, развалить банду. Ты, даже если бы тебя не получилось убить, вряд ли смог бы организовать Полозовых на месть Хвостам. И тем более не смог бы отомстить сам, лично.
Лисицын не сказал ни слова. Он просто смотрел на Червина, и та чистая ненависть, что была в его взгляде секунду назад, медленно сменялась чем-то другим — холодным признанием, острой досадой, злобной горечью. Он молчал, а значит, Червин попал в самую точку.
Червин повернулся ко мне.
— Он мой пленник, но вопрос тебе я задам. Что с ним делать? Твое мнение.
Глава 11
Я взглянул на Лисицына, потом обвел взглядом двор, где наши бойцы собирали пленных, ставили их на колени, связывали.
— Роканиксы могут прийти в любой момент. В Мильске не должно остаться тех, кто сможет ударить в спину, когда мы будем заняты ими. Он — точно сможет. Если оставим в живых, даже с перерезанными Венами, он найдет способ отомстить. Словом, связями, деньгами.
Червин медленно кивнул, сжимая и разжимая рукоять клинка.
— То есть — убить.
— Да. Но не просто убить. Он пришел отнимать. Пусть почувствует, каково это.
Я снова посмотрел на Лисицына.
— Твою руку он отнял. Хочешь вернуть долг сам?
Глава ничего не сказал. Он просто шагнул к одному из наших бойцов, стоявших рядом, и взял у того топор. Подошел к Лисицыну, который попытался отползти, упираясь пятками в землю, но веревки мешали.
— Держите его, — ровным голосом сказал Червин.
Дождавшись, когда я, Роза и Илья прижмем Лисицына к земле, топором рассек веревки на его груди, освобождая руки.
Пленник попытался выкрутиться, но мы держали крепко. Марк схватил его за руку, оттянул в сторону и прижал к земле, упершись коленом в ладонь.
Червин взмахнул топором. Движение было резким, точным, без лишнего театрального замаха. Сталь вошла в руку чуть выше локтя, но застряла, встретив кость.
Уверен, при желании он мог бы отсечь руку одним движением, но явно хотел, чтобы враг мучился подольше. И у него получилось.
Хотя Лисицын изо всех сил пытался не закричать, что у него получилось, его лицо стало густо-красным от напряжения, а по штанам начало быстро растекаться темное пятно. Похоже, не закричать и не обмочиться одновременно было выше его сил.
Червин рванул топор на себя, выдернул его с усилием и ударил снова, почти в то же место. На этот раз рука отделилась, упала на землю, пальцы судорожно сжались на мгновение и замерли. Кровь хлынула почти черным в тусклом свете фонарей потоком, смешиваясь с пылью.
Лисицын издал сдавленный, хриплый стон. Его тело выгнулось дугой, затряслись связки на шее, лицо исказила гримаса боли и ужаса.
Не говоря ни слова, Червин перешел на другую сторону. Топор в его руке влажно блестел. Правую руку вытянули и прижали точно так же. Второй удар топора был точнее, рассчитаннее — пришелся точно в сустав.
Он отступил на шаг, дыша ровно и глубоко, глядя на то, что осталось от Лисицына. Широко открытые, безумные глаза главы Лисьего Хвоста, теперь уже, видимо, бывшего, невидяще смотрели в ночное небо. Дышал он прерывисто, с булькающим хрипом в горле.
Какое-то время Червин не двигался. Может, минуту, может, две. Стоял и смотрел, пока пульсация крови из культей не стала слабее, а алая лужа под телом не перестала расширяться. Пока взгляд Лисицына не начал мутнеть.
Потом он показал на мой топор:
— Можно?
Я кивнул. Мы с Розой и Ильей встали. Пленник уже не пытался сопротивляться.
Третий удар, который Червину пришлось проводить одной рукой, с большим замахом, был очень медленным. Уверен, для Лисицына, наблюдавшего за приближающейся смертью, эти несколько секунд показались вечностью.
Топор вошел в шею у самого основания, заглушил последний хрип, и голова откатилась в сторону. Тело дернулось в последней судороге и затихло.
— Всем пленным, кто сдался, — перерезать Вены, — сказал я, вставая. Червину, пожалуй, сейчас нужно было какое-то время наедине с самим собой. — И отпустить. Кто окажет активное сопротивление — добить.
Марк кивнул и передал приказ остальным. Наши принялись за работу. Подходили к каждому пленному по трое-четверо, в зависимости от уровней, прижимали к земле, клали руки на спины и начинали вливать Дух.
Крики, стоны, сдавленные проклятия и плач снова наполнили двор, звуча жутковато на фоне окружающей зловещей тишины. Очевидно, что все, кто жил по соседству, уже давно были в курсе нападения на «Косолапого мишку», и, разумеется, в курсе была городская стража. Но в разборки между бандами, пока они не касались простых людей, последние почти никогда не лезли, и сейчас вряд ли стоило ожидать какой-то облавы или чего-то похожего.
После процедуры, когда человек бледнел и начинал трястись от шока и внутренней пустоты, ему давали пару минут, чтобы прийти в себя, а потом просто указывали на ворота. Теперь с точки зрения пользователей Духа эти люди были калеками, а бить или унижать юродивых еще больше было как-то грязно, что ли.
Я подошел к забору, где бойцы кинули не пытавшегося оказывать сопротивление Алексея. Он лежал на боку, свернувшись калачом, прижав колени к груди. Дышал поверхностно, рывками, как рыба на берегу.
Его кожа была серой, будто пепельной, а по телу пробегали мелкие, беспорядочные судороги, дергающие пальцы и веки. Внутри тела я видел «доедающие» его Дух остатки белого пламени, но это были именно остатки. Уничтожив Вены и Сердце, сила Звездного успокоилась. Жизни Алексея ничего не угрожало.
Он был в сознании — глаза, мутные от боли, следили за моим приближением. Но в них не было уже ни ненависти, ни вызова, только всепоглощающая агония и опустошение. Такое глубокое, что даже я, стоя над ним, на мгновение ощутил ледяной холодок вдоль позвоночника.
Остановился, глядя на него, оценивая ситуацию.
Добить? Сейчас он был слабее ребенка, и даже когда оклемается, использовать Дух ему не поможет никакое чудо. Белое пламя, в отличие от простого перерезания, не просто разорвало Вены — оно выжгло их полностью.
Его страдание уже было наказанием и, возможно, куда более жестоким, чем быстрая смерть. И, в отличие от Лисицына, у него не было таких связей, чтобы исключительно благодаря каким-то старым знакомствам поднять для мести мне реально серьезные силы. Авторитет Алексея строился на его силе, а теперь, когда сила исчезла, исчез и авторитет.
— Когда сможешь встать, — сказал я, присев перед ним на корточки, —
