не больше. Часть — те самые, кто сбежал от «Мишки», — занимались тем, что перематывали раны бинтами или пили воду из общего ведра, стоявшего на колоде. При нашем появлении на их лицах отчетливо проступили паника и отчаяние. Другие, выглядевшие свежими и отдохнувшими, вели себя более уверенно и, увидев наши фигуры, выходящие из темноты, хватались за разбросанное рядом оружие — ножи, топорики, дубины.
Я вошел первым, не крича, не предупреждая. Просто шагнул во двор и ударил топором ближайшего человека, который повернулся ко мне, приготовившись атаковать. Удар пришелся по ключице, лезвие ушло глубоко.
— Никого не выпускать! — крикнул я через плечо, не оглядываясь. — Всех, кто держит оружие, — кончать! Кто сдается — не добивать, но ломать ноги, чтобы не сбежали!
Наши ребята, злые от потерь и еще не остывшие после предыдущего боя, врубились в растерянную толпу. Преимущество было полным — и в индивидуальной силе, и в численности, и в готовности.
Краем глаза я видел, как Семен мощными ударами кулаков раскидывал нападавших. Как Марк орудовал своей дубиной, делая точные, экономичные тычки в горло, под ребра, в пах, укладывая одного за другим.
Мне же нужен был Борщ.
Я увидел его у дальнего сарая, где тускло горела коптилка. Он стоял спиной к дощатой стене, держа в руках тяжелый мясницкий топор на коротком древке. Лезвие было широким и тупым от работы. Возле него — еще трое.
Кивнул Червину, который как раз подходил справа, обходя груду бочек. Мы двинулись к нему вместе, без слов понимая друг друга.
Лицо Борща, и без того багровое, потемнело еще больше, стало почти фиолетовым.
— Суки! — проревел он, и голос сорвался на хрип. — Вы совсем охренели⁈ Лисицына вам мало?
Червин ничего не ответил. Он атаковал первым, сделав быстрый, резкий выпад клинком, целясь в горло. Борщ инстинктивно отбил удар своим топором — металл звонко клацнул, высек искры.
Я в это время обошел слева, намеренно целясь не в Борща, а в одного из его прикрывавших. Тот, увидев мое движение, замахнулся. Я пропустил слишком медленный для меня удар мимо и махнул топором. Хруст, тело обмякло, и я оттолкнул его ударом ноги в другого бойца.
Второго прикрывающего, пытавшегося ударить Червина в бок, пока тот был занят Борщом, уже заколол сам Червин, успевший после первого выпада отскочить и мгновенно сменить угол атаки на короткий удар снизу вверх под ребра.
Третьего, более рослого мужика я добил следующим выпадом, впечатав ему топор, будто таран, в грудь, а затем добив, когда он упал. Остались мы вдвоем с Червиным против Борща, отрезав его от внешних стен, чтобы не сбежал снова.
Борщ дышал тяжело, шумно, водя топором перед собой, как метлой.
— Давайте… давайте поговорим! — выдохнул он. — Деньги, территория! Все можно решить без этого!
Червин снова атаковал, игнорируя слова. Его клинок сверкнул, целясь в шею. Борщ отбил, но я в этот момент шагнул вперед и ударил своим топором по его оружию. Из рук не выбил, но лишил его защиты.
Тут же, используя открывшуюся брешь, Червин нанес короткий удар в корпус. Борщ извернулся всем тучным телом, и лезвие лишь прочертило глубокую, кровавую полосу по его боку, разрезав кожу и жир.
Но затем снова атаковал я. Такой же таранный удар в центр груди. В отличие от мужика, которого таким ударом я наполовину прибил, Борщ лишь отлетел на пару шагов назад. Дыхание у него сбилось, изо рта вырвался сиплый выдох, но на этом все: я, похоже, даже ничего ему не сломал.
Вот только шансов защититься или уйти от следующего удара у Борща уже не осталось. Червин был быстрым и точным. Клинок вошел противнику в бедро, чуть выше колена — глубоко, до кости. Борщ высоко и пронзительно закричал, его нога подкосилась. Он едва удержался, схватившись за рану.
Я ударил снова. На этот раз плашмя, по кисти руки, все еще сжимавшей топор. Его пальцы рефлекторно разжались, оружие упало в грязь с глухим шлепком.
Борщ осел на одно колено, потом на оба, хватаясь за истекающее кровью бедро. Кровь текла густо.
— Сдаюсь! — выдохнул он хрипло. Голос был полон паники и боли. — Хватит! Я… я уйду из города! Сегодня же! Сейчас! Все брошу! Можете забирать банду и все территории!
Я опустил топор, глядя на него, оценивая ситуацию.
Что сейчас, что два года назад он был ведомым. Шел за Лисицыным, выполнял его план. Не он придумал эти нападения, не он был инициатором.
Но он согласился. Он привел своих людей, своих бойцов. Он отдал приказ атаковать. И из-за этого приказа погибли девять наших. Их не вернешь.
Его подчиненные могли просто бояться ослушаться, не иметь выбора. Да, в конце концов, слепое подчинение никто не отменял! И за это сложно судить. Однако у него, как у лидера, выбор был всегда.
Он выбрал войну. Выбрал нападение на наш дом. И за этот выбор нес личную ответственность.
Я взглянул на Червина. Тот стоял немного поодаль с опущенным клинком, смотрел на меня, не на Борща. Он ждал. Ждал моего решения.
С Лисицыным у него были личные счеты. Уверен, даже если бы я сказал, что главу Лисьего Хвоста надо отпустить, Червин бы не согласился. Но теперь решал именно я.
— Нет, — сказал я тихо, но так, чтобы он услышал. — Не уйдешь.
Борщ поднял голову. В его глазах, маленьких и глубоко посаженных, были уже не расчет и не злоба, а чистый, животный ужас.
— Нет… подожди! Я все отдам! Все деньги! Все склады! Контракты! Я…
Я занес топор. Движение было привычным, отработанным.
Крупное лицо исказилось последней гримасой, в которой смешались мольба, проклятие и неверие.
Лезвие промелькнуло быстро. Удар пришелся точно по основанию шеи, чуть выше ключицы. Крик оборвался, превратившись в булькающий хрип. Голова откатилась по грязным, заляпанным кровью камням, тело рухнуло набок, дернулось несколько раз и затихло.
Глава 12
Я обернулся, чтобы оценить обстановку во дворе. Бой уже затихал, превратившись в разрозненные стычки и добивание.
Наши, увидев, что их главари справились с лидером противника, начали действовать еще увереннее, напористее. Те немногие из бойцов Крюка, кто раньше пытался сопротивляться, теперь либо уже лежали в грязи, мертвые или обезвреженные, либо застывали в нерешительности, оглядываясь на нас с Червиным.
— Ваш главарь мертв! — крикнул я, и мой голос гулко пронесся по вонючему двору, перекрывая последние звуки борьбы. — Кто бросает оружие — остается жив! Кто держит — умрет тут же на месте!
Это сработало. Один
