и, не оглядываясь, пошел в лес. В спину донеслось немного обиженное хмыканье, но что-либо говорить Катерина не стала. Вирр, следивший за нами уже из-под деревьев, бесшумно скользнул следом — только ветки чуть шелохнулись за его спиной.
Мы углубились в чащу. Шли быстро, я выбирал тропы, где поменьше подлеска, чтобы не шуметь. Вирр держался чуть сзади и сбоку, принюхивался, но молчал.
В голове крутилась фамилия. Громова. Я слышал ее, читал, но никак не мог ухватить, откуда именно. Память цеплялась за что-то, но соскальзывала.
Остановился, прислонившись к стволу старого дуба. Кора была шершавой, в глубоких трещинах, пахло прелой листвой и сыростью. Вирр сел рядом, уставился на меня, ожидая.
Я прокрутил в голове все, что читал в библиотеке Мильска. География, административное деление, крупные рода. Червин рассказывал о соседях, о волостях. Морозовская, Шуйская, Таранская…
Шуйская волость.
Выдохнул, когда картинка сложилась. Шуйская — одна из соседних с Морозовской. Почти втрое больше по территории. И правит там как раз род Громовых, которые вроде как даже сильнее Полозовых. А уж Топтыгины по сравнению с ними — и вовсе просто шваль.
Перевел взгляд на Вирра, который терпеливо ждал, сидя на тропе. Его янтарные глаза смотрели спокойно, без напряжения.
— Правильно я сделал, что не назвался, — сказал ему негромко.
Волк дернул ухом, будто соглашаясь, и коротко махнул хвостом.
Я оттолкнулся от дерева и пошел дальше, вглубь леса.
* * *
День снова прошел впустую. Глаза уже болели от напряжения, в висках стучало, но я заставлял себя всматриваться в каждый подозрительный участок. Увы, никакого свечения. Никаких следов травы.
Я заглядывал под каждый крупный валун, который мог создать тень и сырость. Обходил поваленные деревья, проверял, не растет ли что-то под их гниющими стволами. В одном месте, под корнями старой ели, нашел светящийся мох, но это был просто мох — слабый, без энергии. Не то.
К вечеру, когда солнце уже начало клониться к горизонту и лучи еле пробивались сквозь густую листву, я выбрался на знакомую тропу и направился к лагерю. Вирр бежал рядом, уставший не меньше моего. Язык вывалился, дышал тяжело, но не отставал.
Это был уже шестнадцатый день бесплодных поисков. Сроки таяли. Но ночью искать даже с моим зрением мало смысла. Нужно было возвращаться к лагерю.
Поляна встретила меня тишиной.
Я остановился на опушке, всматриваясь. Кострище холодное — серая зола, никакого дымка. Палатка стояла на месте, темным пятном на фоне деревьев. Но что-то было не так. Всматривался пару секунд, и, когда понял, внутри поднялась глухая, тяжелая волна.
Вещи разбросаны.
Рюкзак валялся в стороне от палатки, метрах в трех. Клапан распорот — ровный разрез, будто ножом полоснули. Содержимое вывалено на траву: запасные портянки, кусок веревки, запасной спальник. Все вперемешку, примятое, грязное.
Из палатки все вытащили наружу и тоже распотрошили, причем очень аккуратно, но почему-то не через вход, а через боковину, распоров ее от верха до низа. Запасная одежда, которую я аккуратно свернул перед уходом и убрал в чехол, теперь лежала кучей.
Шагнул вперед, сжимая топор до побелевших костяшек. Вот, значит, чем дворянки отвечают на дружелюбие? Вирр прижался к ноге, шерсть на загривке встала дыбом, из пасти вырвалось тихое, низкое рычание.
Я подошел, с сожалением осматриваясь. Многое из того, что валялось тут и там, уже было непригодно для дальнейшего использования, но хотелось собрать хотя бы что-то.
Выдохнул, заставляя себя успокоиться. Злость сейчас была плохим советчиком.
Понятно, что произошло. Катерина. Вернее, все-таки вряд ли это была она сама. Скорее те, кто за ней пришел.
Уверен, они отнеслись к ее рассказу о случайном ночлеге с подозрением — это в крови у таких: видеть угрозу в любом простолюдине. И решили перетрясти все, до чего смогли дотянуться, в поисках компромата. Может, охрана. Может, специальные ищейки. Сути не меняло.
Я оглядел разгром еще раз. Ничего не сожжено. Ничего не уничтожено намеренно — просто перерыто, перерезано, перевернуто. Грубый, наглый обыск.
— Ладно, — сказал я вслух, опуская топор. — Разберемся.
Присел на корточки, начал собирать вещи. Спальник — выбросить, толку от него теперь нет. Одежду перебрать, то, что еще можно как-то зашить, сложить обратно в рюкзак.
Вирр сидел рядом, но уши его оставались настороженными, поворачивались на каждый звук. Трава под пальцами была влажной от вечерней росы, испорченные вещи противно хлюпали. Я комкал их, бросал в кучу, стараясь не думать о том, что кто-то чужой рылся в моем, касался того, что принадлежало мне.
Успел сложить примерно половину, когда почувствовал Дух.
Мощный. Плотный. Он давил, приближаясь. Я дернулся, вскакивая, и духовное зрение включилось само, рефлекторно, раскрашивая реальность в оттенки силы.
Пиковая стадия Сердца Духа. Яркий, плотный сгусток энергии двигался быстро: Маг не бежал, но шел уверенным шагом человека, который знает, что ему здесь никто не помешает.
— Вирр, в лес! — бросил я негромко, но жестко.
Волк тут же метнулся в кусты — даже ветки не шелохнулись, только тень мелькнула и исчезла.
Я подхватил топор, отступил от кучи разбросанных вещей на открытое место. Ноги сами нашли ровную площадку, где не было корней и кочек. Развернулся лицом к источнику Духа и принял боевую стойку.
Она вышла из-за деревьев, когда я уже успел трижды прокрутить в голове варианты.
Женщина. Лет тридцать, может, чуть больше. Высокая, поджарая, в легкой дорожной броне — темная кожа, металлические вставки на плечах и груди. Никаких излишеств, все функционально.
Лицо острое, с резкими скулами, тонкие губы, темные волосы стянуты в тугой узел на затылке, ни одной выбившейся пряди. В руке — рапира. Тонкая, изящная, с более тяжелой гардой, чем у Катерины. Не духовное оружие, обычное.
Она увидела меня, и на лице не мелькнуло ни удивления, ни опаски. Только холодное, оценивающее внимание. Взгляд скользнул по мне, по топору, по разбросанным вещам, вернулся к лицу.
— Стой там, — сказал я, чуть приподнимая топор.
Лезвие качнулось, поймало отсвет закатного неба.
Она проигнорировала. Шагнула на поляну, еще шаг, еще. Остановилась шагах в пяти. Рапира висела в опущенной руке, но я видел, как пальцы сжимают рукоять — не расслабленно, а с готовностью.
Ладно. Пять шагов — дистанция опасная, но не критичная. Если рванет, я успею либо встретить, либо отскочить.
— Кто ты? — спросила она. Голос низкий, ровный, без эмоций. Будто не меня спрашивала, а фиксировала факты. — Откуда здесь?
— Путник, — ответил я. — Лагерь разбил на ночлег.
— Где был прошлой ночью?
— Здесь.
Я просчитал дистанцию. Еще два шага, и она войдет в зону гарантированного
