чудовища. Убийство человека не более преступно, чем убийство навозной мухи, так что к двумстам сорока моим грехам прибавился лишь ещё один.
– Как вы можете так говорить, – Чжень крепче сжал своё оружие. Он не хотел драться с учителем, всем сердцем не хотел. Если бы та женщина не метнула в него ледяной снаряд, он скорее всего сам бы зарубил её. Но в словах Ши Даоаня, в том, как он держался, и в том, как спокойно убил человека, даже несмотря на то, что тот не смог причинить ему вреда, Чженю виделось нечто зловещее.
– Он может, – вдруг вмешался Цзинсун. Он всё так же стоял с луком, и пусть тетива не была натянута, Чжень прекрасно понимал, что это вопрос мгновения. – Он Саранча.
– Что? – вздрогнул Чжень. Монах молчал, с улыбкой глядя на двух молодых людей. Цзинсун продолжил:
– Каким бы мастером он ни был, никто не сможет просто откусить голову другому человеку. Так не бывает. И ещё… он двигается похоже.
– Продолжай, прошу тебя, – Ши Даоань уселся на траву, прямо посреди мёртвых тел Саранчи. Чжень осторожно покосился на ледяной осколок, торчащий из его плеча, – боль медленно разливалась по всему телу, но как вытащить из тела осколок, юноша понятия не имел.
– Я охотник, – ответил монаху Цзинсун. – Если не смогу вовремя заметить, что один из зверей в стаде хромает, могу и без добычи остаться. Вот и вы, господин Ши Даоань, наклоняетесь и прыгаете, и выбрасываете руки совсем как они.
– Тебе было достаточно увидеть всего один мой бой с этими существами, чтобы сделать такой вывод? Хорошо.
– Так это правда? – Чжень не поверил своим ушам. Ши Даоань кивнул.
– Был ей, – спокойно ответил он. – Пока не съел столько людей, что и считать уже не мог. В какой-то момент я понял, что стал одним из вас.
– Да что за вздор! – не выдержал Чжень. – Как такое вообще возможно? И почему тогда вы вообще помогали нам?
– Ты теряешь контроль, – сказал монах. – Вспомни, чему я тебя учил, Чжень. Контролируй свой разум. Не давай чувствам брать верх. Дыши. Помни о правильном воззрении, которому я учил тебя.
Чжень готов был взорваться. Его рот наполнился дурными словами будто слюной, но три года суровых тренировок не прошли даром. «Я страдаю, – понял юноша. – Потому что жажду. Жажду, чтобы жизнь была простой и чтобы учитель был безгрешен. В том, что я страдаю, не виноват учитель. Виноват я, ведь я страдаю, потому что жажду». Ученик монаха закрыл глаза, опустил гуань дао и сделал глубокий вдох. Выдохнул, выпуская из себя все дурные слова и дурные мысли, очистил разум и с достоинством поклонился учителю.
– Простите меня, – тихо сказал он. – Но, пожалуйста, расскажите, зачем вы убили женщину, ведь она не смогла вас ранить. Почему просто не прогнали её или не обезвредили?
– Мне не хватило бы сил, – с грустью в голосе произнёс Ши Даоань, – обезвредить даоса, если бы я дал ей время прийти в себя.
– Даоса? – на этот раз пришло время Цзинсуна удивлённо раскрыть рот. Чжень тоже был поражён, но испуг и непонимание разбились о каменную стену его отрешённости и спокойствия.
– Кто ещё может подчинять себе природные стихии, приходить с туманом и сражаться с помощью льда, – Ши Даоань говорил спокойно, но Чжень чувствовал, что с учителем что-то не так. Он подошёл к нему, выбрался на сухой участок и уселся рядом с толстяком.
– Хорошо, – спросил Цзинсун, неуверенно убирая стрелу в колчан, а лук вешая за плечо, – может быть, вы расскажете мне, господин монах, почему на вас напал даос и, главное, почему вы защищаете людей?
– Это долгая история, – Ши Даоань улыбнулся и повернулся к ученику. Он положил руку ему на плечо и тихо сказал: – Зажми что-нибудь во рту. Ледяные снаряды выходят крайне болезненно.
Чжень кивнул. Он развязал свой пояс и скрутил из него подобие кляпа, и тогда монах одним быстрым движением вырвал из раны юноши ледяной осколок. Сначала Чжень ничего не почувствовал, а потом взвыл так, что прокусил несколько слоёв туго смотанной ткани и заскрипел зубами. На глазах юноши выступили слёзы, и он упал в траву, прижимая руку к ране. Кровь почему-то не текла. Это могло бы немного утешить Чженя, если бы он не был так занят чудовищной болью. Какое-то время монах просто сидел рядом, поглаживая юношу по голове. Чжень был способным учеником и умел очищать собственный разум в нужную минуту, но справиться с раной, просто преодолев боль от неё усилием воли, он пока ещё не мог. Впрочем, ему и в голову не пришло попытаться – голова Чженя была наполнена одной лишь мыслью: «Как же это больно». Он повторял про себя эти слова снова и снова, и каждый раз в голове его возникал солдат со вспоротым животом, стоящий на коленях и говоривший то же самое. Чженю казалось, эта боль никогда не кончится. Шли долгие минуты. Пока ученик монаха завывал, лёжа на траве, Ши Даоань вертел ледяной снаряд в руках, и на сосульке оставались кусочки его кожи. Когда толстяку это надоело, он выбросил снаряд в болото, а затем обратился к сыну охотника, молодому Цзинсуну:
– Я не ем людей, потому что сам стал человеком. А вот зачем даосу моя смерть, увы, не знаю. Впрочем, я боюсь, что это придётся выяснить моему… о Атори.
Цзинсун сразу же оглянулся. Даже медленно приходящий в себя Чжень понял, что монах бы не стал останавливаться на полуслове, глядя в болота. К ним приближались огни – несколько факелов рассеивали темноту, и, хотя лиц было не разглядеть, корчащийся от боли юноша всё же догадался, что за ними пришли солдаты.
– Идиоты! – что есть мочи закричал Цзинсун, размахивая руками. – Там топь! Не смейте приближаться, здесь топь!
Солдаты что-то закричали. Затем раздался голос кого-то из деревенских – судя по всему, проводника. Ученик монаха не сообразил, чей именно, новый приступ боли накатил на него как раз в этот момент. Цзинсун же закричал в темноту:
– Дядя Хуоджин! Зачем вы привели солдат на болото? С нами всё в порядке.
– Отойди от монаха, Цзинсун, – наконец-то расслышал Чжень, сквозь пелену боли. – Вы им не нужны, только Ши Даоань!
Что-то не так было в этих словах. Чжень окончательно пришёл в себя, когда град стрел обрушился в мутную болотную воду. Больше десятка вошло в жирное тело Ши Даоаня, прыгнувшего вперёд, чтобы закрыть собой Цзинсуна. Сын охотника по-прежнему стоял, подняв вверх руки, не понимая, что происходит. Чжень вскочил, сердце его
