Четыре – число смерти - Натан Зутт

ударило несколько раз, а потом успокоилось. Усилием воли юноша подавил волнение и желание задавать вопросы. «Сначала, – решил он, – спасти Цзинсуна и учителя». Лучники сделали второй залп и снова больше десятка стрел вошло в толстого монаха. Ши Даоань прикрывал здоровенными руками голову, единственное уязвимое место Саранчи. Чжень схватил Цзинсуна за руку.

– Бежим, – закричал он, оттаскивая охотника назад. Гуань дао парень оставил на траве, толку от него сейчас, с раненой рукой, всё равно не было. Новая волна стрел прошла по небу и ударилась об воду. На теле Ши Даоаня уже не было свободного места, кроме спины и головы. – Учитель, нам нужно уходить.

– Вы же слышали, им нужен я, – невозмутимо произнёс Ши Даоань. – Бегите, а я пойду к ним.

– Вы утонете, – снова выкрикнул Цзинсун. – Вы все безмозглые идиоты! Думаете, ваше оружие или кулаки защитят вас от болота?! Вы сдохнете все здесь, до единого, и монахи, и солдаты!

– Идём, Цзинсун, идём! – Чжень по-прежнему тянул за руку сына охотника. Несмотря на то что Чжень был младше Цзинсуна на три года, силой он ему не уступал. – Учитель, пожалуйста, давайте с нами. Я не хочу быть героем сказки, в которых ученик мстит за учителя, они все ужасно глупые!

Ши Даоань медлил. Понадобился ещё один залп стрел, чтобы толстяк всё же решился. Он рассмеялся и повернулся спиной к преследователям. Цзинсун наконец-то сдался. Он побежал первым, ведя за собой Чженя и монаха, и юноша слышал, как охотник бормочет себе под нос:

– Я не буду виноват, если они побегут за нами. Я не буду виноват, не буду.

Чжень оглянулся – солдаты действительно бросились за ними в топь. Юноша вздохнул, очищая разум и аккуратно выводя из своей головы мысли о сострадании. Он никак не мог помочь солдатам, разве что сдаться и умереть вместе с учителем. Это было бы наиболее правильным с точки зрения восьмеричного пути, ведь тогда ценой двух жизней будут спасены десятки. На мгновение юноша действительно замешкался, но Ши Даоань просто схватил его за шиворот и потащил за собой.

– Я думал о том же, о чём и ты, малёк, – на бегу сообщил толстяк. Чжень снова побежал, высвобождаясь из хватки учителя.

– И что? – спросил юноша.

– И как видишь, – с улыбкой ответил монах, – я бегу.

Чжень рассмеялся. Цзинсун вёл их по болотам, иногда переходя на шаг, когда впереди был топкий или другой опасный участок, а потом снова пускаясь в бег. Разве что монах иногда останавливался, чтобы вырвать из своего тела несколько стрел. У них не было больше времени или сил разговаривать, и они бежали до самого рассвета. Когда первые лучи солнца начали пробиваться из-за низкорослых, согнутых деревьев, Цзинсун наконец-то остановился. Он уселся на большую кочку, больше похожую на маленький островок, и какое-то время просто переводил дыхание. Монах и его ученик просто стояли рядом, напряжённо вглядываясь в глубину болота, из которой вывел их охотник.

– Если пойдём сейчас на восток, – отдышавшись сказал Цзинсун, – выйдем к деревне.

– Нам туда нельзя, – неуверенно произнёс Чжень, глядя на учителя. Монах мотнул лысой головой.

– Мне туда нельзя, – поправил он ученика. – Но мне теперь никуда нельзя. А вот вы возвращайтесь.

– Нас поймают, – ответил Чжень. – Солдаты будут допрашивать нас.

– Говорите, что знаете, – пожал плечами монах. – Или бегите. Не прятаться же вам здесь, вместе со мной.

– Вы решили прятаться? – удивился Чжень. Толстяк в ответ кивнул.

– Мне нужно очиститься от грехов, – улыбнулся он. – Я давно мечтал предаться аскезе где-нибудь в болоте, но всё не находил повода.

– Вы спасли мою жизнь, – обратился к монаху Цзинсун. – Спасибо вам.

– Мне это ничего не стоило, – ответил Ши Даоань. – А теперь идите. Чжень, ты сможешь найти нового учителя, я ведь дал тебе неплохую базу. Уверен, солдаты не станут пытать вас или допрашивать слишком строго. В конце концов, кто вы такие, чтобы тратить на вас время.

– Я ваш ученик.

– Ты мальчишка, – улыбнулся Ши Даоань. – В любом случае, расскажите всю правду. В крайнем случае, Чжень, тебе придётся убить несколько солдат, чтобы уйти из деревни. Ты легко справишься с ними.

Цзинсун покачал головой, и Чжень почувствовал, что охотник боится монаха. Сам юноша испытывал в этот момент множество чувств, среди которых были и любовь к учителю, и непонимание. Подумав несколько секунд, Чжень кивнул самому себе. Ему тяжело было решиться, но юноша знал, что сделать это было необходимо. Правильная речь, которой учил юношу Ши Даоань, заключается не только в том, чтобы избегать лживых и грубых слов. Она также учит тому, чтобы говорить честно, даже тогда, когда это означает пойти против священной иерархии, установленной самим Небом. Чжень помог Цзинсуну встать, после чего собрался с силами, сделал глубокий вдох, очищая разум от страха, и обратился к учителю.

– Мы уйдём, – голос Чженя звучал спокойно и равнодушно. Чаще всего его голос звучал именно так. – Я навещу маму, а потом попробую выяснить, почему вас хотят убить.

– Я не могу просить о таком, – ответил Ши Даоань.

– Это не имеет значения, – так же спокойно продолжил ученик монаха. – Я также хочу сказать вам, учитель, что меня беспокоит ваше отношение к смертям людей. То, что мы не сдались и позволили тем солдатам умереть в топи, непростительно, но мы боялись за свои жизни. Но то, что вы убили даоса, и то, как спокойно вы предлагаете мне убивать солдат, чтобы выбраться из деревни, непростительно вдвойне. Я боюсь, учитель, что вы недостаточно серьёзно относитесь к правильным намерениям и правильным поступкам.

Чжень поклонился с почтением, хотя глаза его были наполнены льдом и отчуждением. Ши Даоань поклонился в ответ, и тогда его ученик, вместе с охотником, развернулись и медленно пошли на восток, в сторону деревни. Толстый монах ещё какое-то время стоял неподвижно, прокручивая в голове слова Чженя и вспоминая его холодный, полный отрешённого осуждения взгляд. Пусть у Саранчи и не было сердца, что-то внутри Ши Даоаня наполнилось приятной теплотой. В первый, но не в последний раз, толстый монах испытывал искреннюю гордость за своего ученика.

Разумеется, Чжень всего этого не знал и шёл вперёд, всё время обвиняя себя в лишней грубости. «Возможно, я перегнул палку, – думал он. – И значит, сам пошел против правильной речи. Хорош же ученик, обвиняющий учителя в том, что тот сбился с восьмеричного пути, а потом сам же нарушивший заповедь». Юноша с горечью вздохнул. Он погрузился в собственные мысли, хотя учитель не раз говорил ему, что ещё никто не возносился и не достигал мудрости, копаясь в собственных