ее ноги подкосились, она завалилась назад.
Секунда. Две. Три. Ее тело обмякло.
Молнии погасли. Она повисла на моих руках тяжелым, безвольным грузом. Я подхватил ее, не давая упасть, прислушался — дышит. С хрипом, бульканьем, но дышит. Жива. Просто отключилась.
Выдохнул, чувствуя, как дрожат руки от перенапряжения и эмоций. Ожоги саднили, кожа горела, но это было терпимо. Подхватил женщину поудобнее и потащил обратно к укрытию, где ждал Вирр.
В яме первым делом забрал у нее рапиру. Сунул в угол, принялся за обыск.
Поясная сумка пуста. Совсем — даже носового платка нет. Карманы на броне — тоже. Ни денег, ни документов, ни записок — ничего, что могло бы открыть личность. Только ружие и броня.
Долго отключка не продлится, нужно было действовать. Я уложил ее на землю лицом вверх, развел руки в стороны, чтобы не могла резко дернуться. Взял топор, поднес лезвие к шее так, чтобы холодный металл касался кожи. Одно неосторожное движение, резкий вдох — и она сама перережет себе горло.
Вирр сел рядом, глядя на бессознательное тело с любопытством, но без агрессии. Только нюхнул воздух и чихнул от остатков запаха озона.
Спустя несколько секунд веки женщины дрогнули. Она втянула воздух резко, судорожно, и тело рефлекторно дернулось, пытаясь вскочить.
Лезвие топора надавило на шею. Легкое прикосновение стали к коже всего на миг, но этого хватило. Она замерла и медленно, очень медленно опустилась обратно. Пальцы ее, уже упершиеся в землю, разжались, легли плашмя.
Глаза распахнулись. Сначала мутные, непонимающие — зрачки метались, не фокусируясь. Потом они нашли меня, и в них плеснуло узнавание.
Взгляд скользнул вниз, к топору, прижатому к шее, потом по сторонам, оценивая обстановку. Увидела Вирра, сидящего в отдалении и внимательно наблюдающего янтарными глазами, овраг.
— Лежи смирно. Резких движений не делай.
Она дернула подбородком, проверяя давление лезвия. Я чуть усилил нажим — сталь вжалась в кожу, оставляя тонкий след. Она замерла, и на лице мелькнуло понимание. Одна неосторожность — и она сама перережет себе горло. Как бы ни был тяжел мой топор, его лезвие оставалось бритвенно острым — я за этим внимательно следил.
— Ты… — выдохнула она. Голос сел, сорвался на хрип. Она сглотнула, прочищая горло, и заговорила громче, с нарастающей злостью: — Ты понимаешь, что наделал? Я из рода Громовых! Если тронешь меня, тебя будут искать до конца жизни! Найдут и казнят так, что мало не покажется!
Я не ответил. Просто смотрел на нее, давая выговориться. Вирр за спиной тихо рыкнул — предупреждение.
— У меня люди в этом лесу, — продолжала она, и злость в ее голосе крепла, заслоняя страх. — они начнут прочесывать каждый метр. Тебя найдут. Даже если зароешься в землю.
Я ждал. Она говорила еще с минуту: перечисляла, какие страшные кары ждут того, кто посмел поднять руку на представительницу рода Громовых, какие у них связи, какая мощь. Я слушал молча, не перебивая, давая ей выпустить пар.
Когда она выдохлась и замолчала, тяжело дыша, я чуть надавил на топор. Лезвие вжалось сильнее — на коже выступила тонкая полоска крови.
— Ты закончила? — спросил я.
Она дернулась, но тут же замерла.
— Еще раз дернешься — и искать будут не меня, а твое тело в этом лесу. А я просто исчезну. — Наклонился ближе, глядя ей прямо в глаза. — Леса здесь большие, поверь моему опыту. Я в них не первый день. Уйду так далеко, что никто не найдет. Да и, даже если найдут… тебе-то что от этого? Ты к тому моменту уже давно будешь кормить червей.
Она сглотнула. Злость в ее глазах дрогнула, смешиваясь со страхом, который не спрятать за громкими словами о родовой чести.
— Я ни в чем не провинился перед твоим родом, — сказал я, не убирая топора. — Катерина вышла к моему костру ночью. Одна, в лесу, без сопровождения. Я ее накормил, дал поспать в своей палатке. Утром мы расстались. Я даже имени своего не назвал.
Она смотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на недоумение.
— А в ответ, — продолжил я, — твои люди перерыли все мои вещи. Распороли рюкзак, изрезали спальник, перевернули все, до чего смогли дотянуться. А ты сама напала на меня без предупреждения, без объяснений, просто потому, что я сказал ее имя.
Я наклонился ближе. Топор не дрогнул.
— И теперь я чувствую себя ущемленным. Очень. И хочу понять — почему. Расскажи, будь добра. Потому что как минимум сама Катерина не производила впечатление кого-то, кто решает все вопросы через «Да ты вообще знаешь, кто я такая⁈» И мне подумалось, что и ее род не должен в целом придерживаться такого отношения. Глобально, по крайней мере. Или можешь просто умереть, а я уйду.
Женщина молчала несколько долгих секунд. Смотрела на меня, и в ее глазах боролись долг, страх и, кажется, остатки гордости. Губы сжались в тонкую линию, на скулах заходили желваки.
Страх победил.
— Она не должна была здесь быть, — выдохнула она наконец. Голос сел, стал тише, почти без эмоций. — Катерина. Ее присутствие в этом лесу — строжайший секрет. Никто не должен был знать, что она здесь. А ты… ты знаешь ее имя. Это уже утечка информации. Так что я должна была тебя устранить. Без вариантов.
Я нахмурился, переваривая.
— Почему секрет? — спросил я. — Что такого в том, что она в лесу? Маги часто выезжают на природу. Для охоты, для тренировок, для пикника, в конце концов.
Женщина отвела взгляд, уставившись куда-то в стену ямы, на переплетение корней. Потом снова посмотрела на меня. Видимо, решила, что раз уж сказала А, придется говорить и Б. Или просто поняла, что другого выхода у нее нет.
— Георгий Железный, — сказала она, — сын главы рода, Сергея. Он положил на нее глаз. Хочет сделать своей женой.
Я напряг память. Да, эту фамилию я тоже знал. Железные. Как Топтыгины контролировали Мильск, а Громовы — Шуйск, Железные контролировали Вязьму. Это уже были не просто дворяне, а элита. Те, кто правит уездным центром. Чьи представительства есть в столице и кто способен без труда мобилизовать силу, способную стереть Мильск в порошок.
— И в чем проблема? — спросил я. — Это вроде выгодный брак для Громовых.
Она хмыкнула. Коротко, зло, без тени веселья. В этом звуке была только горечь.
— Катерина — гений, — сказала она. — Редчайший в истории рода. В девятнадцать лет — поздняя стадия Сердца Духа. Ты понимаешь, что это значит?
Я понимал, хотя и явно не до конца.
