остановить кровь, и в этот момент случайная солдатская стрела все же нашла его.
Чжень вздохнул – наконечник остановился в половине чи от раненой ноги юноши. Древко стрелы было зажато у ученика монаха в руке – юноша успел среагировать, хотя и в последний момент. Отбросив стрелу, парень поднялся на здоровую ногу и прыгнул в болото. Он смог пролететь не более дюжины бу, но и этого ему хватило, чтобы спрятаться от летящих стрел. Чжень посмотрел на дорогу – на относительно сухой земле уже закипал ближний бой.
– Я удачно выманил Саранчу из болота, – тихо сам к себе обратился ученик монаха. – Лей ни за что не отправил бы своих людей в топь, если бы знал, что эти существа ещё здесь.
Чжень осмотрел ногу – ничего хорошего. Ранений и шрамов у юноши уже было, казалось, больше, чем у его отца, – а он хорошо помнил каждый шрам на теле старого ветерана. По крайней мере, кровь из ноги текла не так быстро, как можно было ожидать. Ступать было больно, но не настолько, чтобы юноша вообще не мог ходить – значит, кость не задета. По крайней мере, так рассуждал Чжень. Он решил, что лучше не выдергивать копья из плеча и предплечья, тем более что раненая рука всё равно висела плетью и была бесполезна. Он только обломал древки, но всё равно закричал от боли.
Израненный, уставший юноша медленно двинулся в глубь болота. Ему достаточно было пройти десяток бу, чтобы полностью выбиться из сил. Голова Чженя начала кружиться, он стал медленно оседать. Всё, о чём думал юноша, это как бы не повалиться лицом в воду и не захлебнуться. Он упал, ударившись коленом о землю, и новая волна боли заставила его на несколько секунд прийти в себя. Чжень перевернулся на спину – это всё, на что его пока хватило. Юноша понимал, что никто не придёт ему на помощь – вряд ли Ши Даоань будет гулять по болоту, пока солдаты его ищут. Цзинсун должен быть уже в деревне, и у него тоже нет повода возвращаться в топи. Если Чженя и найдут, то только солдаты или Саранча. Один вариант лучше другого.
– Нужно найти укрытие, – сам себе приказал Чжень, сжимая в руке висящий на шее наконечник стрелы. Звук собственного голоса помогал ему удерживаться на этой стороне реальности. Увы, вокруг не было ни достаточно прочных и высоких деревьев, ни холмиков, ни даже высоких кочек. Чжень мог укрыться разве что в холодной болотной воде. Юноша с трудом, но сел. Спиной было некуда опереться, а держать кружащуюся голову на весу было тяжело, но ученик монаха держался. Он пытался восстановить силы, подчинить себе дыхание, а следом за ним подчинить себе боль, но в результате просто уснул.
Во сне он вырезал сердце своего учителя и нёс его за общий стол. Там сидела мать, и её волосы были усыпаны маленькими крысиными черепами. Чжень поставил блюдо с бьющимся сердцем на стол. Мать улыбалась, её стальные ногти медленно погрузились в сердце Ши Даоаня. Учитель кричал, а тело Чженя вдруг опрокинулось.
Юноша пришёл в себя от удара об землю. Его тело уже не могло держать спину прямо, он всё-таки стукнулся затылком о сырую болотную почву. Это помогло. Чжень снова с трудом поднялся на ноги. Опираться на раненую ногу теперь было совсем невыносимо – видимо, горячка боя прошла и уставшее тело уже не могло справляться с таким количеством ран. У парня не было под рукой даже ветки, о которую можно было бы опираться, а обломанные древки костяных копий были слишком короткими. Вокруг не было ничего подходящего на роль костыля, и юноша попытался найти угол, под которым наступать на раненую ногу было бы хоть немного терпимо. Первая же попытка заставила его вскрикнуть от боли и отказаться от этой идеи. Однако на одной ноге же много не попрыгаешь. Чжень закрыл глаза и во второй раз попытался унять боль силой своей воли. Медитации никогда не утомляли юношу, и он всегда был усерден в них так же, как был усерден в физических упражнениях и в разгадывании загадок, что любил задавать Ши Даоань. Но первая попытка подчинить себе боль уже провалилась, и это стоило Чженю драгоценного времени – неизвестно, сколько он проспал, и неизвестно, как близко теперь солдаты Лея или Саранча. Эта неудача подтачивала уверенность юноши, мешала ему сосредоточиться на собственном дыхании и избавиться от лишних чувств и эмоций. Разум беспрестанно осаждали мысли: «Не получится сейчас – и я упаду в болото или потеряю сознание, и меня схватят, или, может, я войду в транс, из которого не смогу потом выйти, потому что мой разум недостаточно очистился». Чжень мешал сам себе, и секунда тянулась за секундой, а мысли всё не покидали молодую Жабу.
«Почему мне снилась мать? – думал Чжень, и как он ни пытался заткнуть лишние мысли и очистить голову, всё равно что-то назойливо лезло в его разум. – Мне нужно забыть про сон, нужно перестать думать, перестать отвлекаться». Юноша словно бы попал в бурю, и каждый порыв ветра нёс ему в лицо осколок глиняной черепицы, тяжёлую ветку или мелкие, острые камни – уклоняясь от них и прикрывая голову, он пытался добраться до спасительного укрытия, но не мог сделать и шагу, чтобы не попасть под очередной удар. Как бы ни закрывался Чжень от отвлекающих мыслей, укрыть свой разум и восстановить спокойствие он не мог. «Я плохой ученик, – тихо сказал себе юноша. – И стал бы плохим монахом, если бы выжил».
Мысль о смерти помогла успокоиться на мгновение, и тогда Чжень ухватился за неё. «Я умру, – думал он. – И это хорошо. Я умру, и никому не причиню вреда, никого не убью и смогу переродиться прекрасным, новым существом». Эта мысль успокаивала. «Я умру», – снова сказал себе Чжень. Он представил себя мёртвым, утонувшим в болоте и спокойно плывущим теперь по нему. Лицо в воде, руки раскинуты в стороны, тело расслаблено. Хорошо. То, что нужно. Нет ничего страшного в этом, нет ничего неправильного. Я умру, и не смогу сотворить зла, и буду рождён снова. Всё в порядке.
Чжень выдохнул. Его всё устраивало, и не было смысла переживать. Страх ушёл, потому что бояться было нечего – Чжень умрёт, чего тут бояться? Успокоившись, юноша подчинил себя сначала мысли. Он избавился от них, оставив с собой только одну, спасительную мысль о смерти. Через мгновение он отпустил и её. Разум
