Ван Цзясяна и соглашательской позиции Лю, просто взорвался. Лю он пока не тронул, но Вана снял с должности, заменив его на Кан Шэна.
«Советский Союз существует уже несколько десятков лет, — объявил Мао участникам рабочего совещания в Бэйдайхэ, — и все же там появился ревизионизм, который служит международному капитализму и по существу представляет собой контрреволюционное явление… Буржуазия может вновь возродиться. Так и получилось в Советском Союзе»{900}.
Такую же опасность — капиталистической реставрации — он допускал и в Китае, а потому на 10-м пленуме ЦК в сентябре 1962 года поставил перед всей партией важнейшую задачу: «С сегодняшнего дня мы должны говорить о классовой борьбе ежегодно, ежемесячно, ежедневно, говорить на собраниях, на партийных съездах, на пленумах, на каждом заседании, с тем чтобы в этом вопросе у нас была более или менее четкая марксистско-ленинская линия». Ведь, как показал китайский и мировой опыт, «классы в социалистических странах существуют, несомненно, происходит и классовая борьба». Следовательно, возможна и реставрация, такая же, как после побед буржуазных революций в Англии и Франции, когда эти революции «неоднократно обращались вспять»{901}.
Участники рабочего совещания и члены пленума полностью поддержали своего Учителя. Горячо аплодировал ему и Дэн. Но был ли он искренен, кто знает? Сам Мао не был теперь уверен в его прямодушии. А это было опасно. Так что вволю наигравшемуся в донкихотство генсеку следовало снова завоевывать доверие «великого кормчего».
И тут Дэну представился шанс. Разуверившийся в его способностях заниматься экономическими проблемами Председатель решил вновь бросить его на борьбу с советским ревизионизмом, ведь на этом фронте Дэн до сих пор проявлял себя хорошо. Допустивший ряд «ошибок» в вопросе о подряде, он во внешнеполитической области действительно выделялся из всех маоистских «ястребов» — своей исключительной напористостью и умением остроумно и жестко полемизировать с советскими коммунистами. Поэтому, несмотря на глубокое недовольство его отношением к кошкам, Мао вновь доверил ему передовой фронт борьбы с внешним врагом.
В очередной раз загнав оппозицию в угол и почувствовав себя на коне, «великий кормчий» захотел дать последний и решительный бой «ревизионисту» Хрущеву, который, как он считал, беспрерывно поднимал «волны грязи и лжи»{902}. Это нашло отражение в решениях китайского Политбюро и новых письмах в адрес ЦК КПСС{903}.
Дэн не замедлил оправдать доверие. 5 июля 1963 года, выполняя поручение Мао, он снова — и как оказалось, в последний раз — приехал в Москву. В делегацию из семи человек, которую он возглавлял, входили те же Пэн Чжэнь, Ян Шанкунь и Кан Шэн. А их главными противниками по-прежнему являлись Суслов, Пономарев и Андропов. «Странные», по выражению очевидца, переговоры, которые «даже трудно было назвать переговорами»{904}, напоминали диалог глухих. Дебаты проходили в только что выстроенном Доме приемов ЦК КПСС на Воробьевском шоссе, напротив Лужников. Здесь в течение пятнадцати дней состоялось 11 заседаний, на которых противники, сменяя друг друга, выступали с долгими и «тягучими»{905} декларативными заявлениями, уже и не преследуя цель нормализовать отношения. Обе стороны просто расставляли точки над «i», подводя окончательные итоги и критикуя оппонента «вразнос», чтобы вынудить его первым порвать отношения. Ответственность за разрыв никто на себя брать не хотел.
Накануне и во время переговоров в обеих странах шли истеричные кампании в печати и на радио. 14 июня китайские граждане, а через месяц — советские впервые узнали о глубоких идеологических разногласиях двух «братских» партий и стран. 27 июня из СССР были высланы три дипломата и двое других китайских граждан, распространявших среди советских людей материалы КПК, порочившие КПСС. В Китае они были приняты как герои.
Параллельно с советско-китайскими переговорами в Москве проводились и советско-американо-британские встречи по поводу заключения договора об отказе от проведения ядерных испытаний в атмосфере, космическом пространстве и под водой. Это китайцы расценивали как откровенный антикитайский трюк Кремля; у них еще не было атомной бомбы, и отказываться от испытаний они, разумеется, не собирались. И потому полагали, что Хрущев их в очередной раз продает ради сближения с империалистами[72].
Все это, конечно, не могло не сказаться на атмосфере переговоров. Война нервов была изматывающей. Китайцы подозревали, что за ними все время следят, их прослушивают и даже специально плохо кормят. Как-то после обеда по дороге на дачу Пэн Чжэнь, уверенный в том, что выделенная им машина снабжена микрофонами, стал громко возмущаться качеством пищи, после чего питание, кстати, действительно улучшилось{906}.
Дэн на переговорах выступал дважды: на втором заседании 8 июля и на четвертом 12-го. В первый раз его выступление (с переводом) заняло пять часов, во второй — четыре. С краткой заключительной речью он выступил и на последнем заседании, 20 июля. В остальное время отмалчивался, лишь изредка бросая какую-нибудь колкость или остроту.
В первом выступлении Дэн в хронологической последовательности изложил историю конфликта, начиная с XX съезда КПСС. Он обвинил своих оппонентов в «отступлении от марксизма-ленинизма» в вопросах войны и мира, в проведении великодержавной и авантюристической политики во время польского кризиса 1956 года и капитулянтской — во время венгерских событий, в «очернении» Сталина, в попытках поставить Китай под свой военный контроль, нападках на внутреннюю и внешнюю политику КНР, в сворачивании помощи китайскому народу в военном и мирном экономическом строительстве, а также в заискивании перед американским империализмом. При этом он напомнил и о беспардонных высказываниях Хрущева в адрес Компартии Китая и лично Мао.
Ничего нового Дэн, собственно, не сказал. Речь носила безапелляционный и обвинительный характер, не оставляя советской стороне ни малейшего шанса на компромисс. Тем более что в заключение он повторил старый тезис о том, что именно Хрущев раскрыл перед деятелями международного коммунистического движения межпартийные разногласия KПCC и КПК — имелось в виду поведение Никиты Сергеевича на съезде румынской компартии в Бухаресте в конце июня 1960 года. «К счастью, на бухарестскую встречу поехал тов[арищ] Пэн Чжэнь, — сострил Дэн. — У него вес примерно 80 килограммов, поэтому он выдержал; если бы я поехал, а у меня вес только 50 с лишним килограммов, то я бы не выдержал». На это Пономарев справедливо возразил: «А тов[арищ] Гришин (председатель ВЦСПС, участвовавший в Пекинской сессии Генерального совета Всемирной федерации профсоюзов в начале июня 1960 года, во время которой именно Дэн первым придал разногласия гласности. — А. П.) весит 70 кг. Ведь это началось до Бухареста, в Пекине. Это же начало и причина Бухарестского Совещания».
Но Дэн не стал вдаваться в детали. «Я Вас понял», — отрезал он{907}.
На все обвинения Дэна
