сопровождении капитана Гонсало де Агилеры, эксцентричного аристократа, того самого, который возложил ответственность за начало войны на канализацию. Встретив на севере немецких солдат, он сказал Коулз: «Славные парни, эти немцы, но, пожалуй, слишком серьезные; похоже, с ними рядом никогда нет женщин, впрочем, полагаю, они явились сюда не за этим. Если они убьют достаточно красных, мы простим им что угодно». Коулз посетила руины Герники в компании другого пресс-секретаря националистов, Игнасио Росальеса.
Приехав в Гернику, мы не увидели там людей, только руины из дерева и кирпича, словно это были выкопанные археологами останки древней цивилизации. На улицах мы встретили всего три или четыре человека. Старик расчищал завалы. Я подошла к нему вместе с Росальесом, моим официальным сопровождающим, и спросила, был ли он в городе во время его разрушения. Он кивнул и, когда я спросила, что случилось, замахал руками в воздухе и заявил, что небо было черным от самолетов: «Aviones, – сказал он, – Italianos y alemanes» («Самолеты… итальянские и немецкие»). Росальес был поражен. «Герника сгорела», – с пылом возразил он. Старик, однако, стоял на своем, упорствуя, что после четырехчасовой бомбежки от города почти ничего не осталось и гореть было уже нечему. Росальес отвел меня в сторону. «Он красный», – возмущенно объяснил он. Пару дней спустя мы разговаривали с офицерами штаба. Росальес описал нашу поездку вдоль побережья и рассказал им об инциденте в Гернике. «Город кишел красными, – сказал он. – Они пытались нам внушить, будто это мы его разбомбили, а не они сами его сожгли». Высокопоставленный штабной офицер ответил: «Но, разумеется, его разбомбили. Мы его бомбили, бомбили и бомбили, и, bueno[21], что уж тут такого?» Росальес выглядел потрясенным, а когда мы вернулись в машину, он сказал: «Пожалуй, на вашем месте я бы не стал писать об этом».
Подобные попытки запугивания, пусть даже и не особо эффективные, тем не менее были нередки. В частности, Луис Болин, в прошлом грозивший французскому оператору Рене Брюту казнью за съемку резни в Бадахосе, привык, что журналисты уступают его желаниям. Однако в конечном итоге миф о баскских динамитчиках оказался контрпродуктивным. Если бы националистические власти заняли ту же позицию, что и беспечный штабной офицер, то бомбардировку можно было бы списать на одно из прискорбных последствий войны. Однако так вышло, из-за всех этих разногласий и противоречий, что она превратилась в главный символ этой войны, увековеченный на картине Пабло Пикассо. Сегодня не вызывает никаких сомнений, что Герника была уничтожена немецким легионом «Кондор». Более того, именно этот факт придает этому событию то значение, которое оно приобрело в рамках войны, поскольку Герника стала первым в мировой истории городом, полностью стертым с лица земли в результате авиабомбардировки. Сегодня единственный спорный вопрос относительно этой варварской акции заключается в том, была ли она осуществлена по приказу высшего командования националистов – или по инициативе нацистов. Покойный доктор Герберт Саутворт, мировой авторитет в теме Герники, пришел к однозначному выводу, что город был разрушен фугасными и зажигательными бомбами, сброшенными с самолетов легиона «Кондор», и за штурвалами этих машин сидели немцы. Предпринята же была бомбардировка в ответ на просьбу высшего командования националистов – с целью подорвать моральный дух басков и помешать обороне Бильбао.
Разрушение Герники, безусловно, стало ужасным ударом для морального духа басков. Встречи генерала Молы и подполковника фон Рихтгофена вечером 25 апреля и утром 26 апреля позволяют предположить, что город подвергся бомбардировке именно с этой целью. Если это не так, то наиболее правдоподобной целью с точки зрения военной тактики было бы разрушить мост Рентерия через реку Мундака, по которому могли бы отступить баскские войска. О том, что вся операция была именно экспериментом по террору, направленным на то, чтобы вызвать как можно больше жертв среди гражданского населения, можно судить по выбору снарядов: комбинация фугасных и легких зажигательных бомб. Первыми целями стали муниципальные резервуары с водой и пожарная часть: нападающие стремились предотвратить попытки потушить пожары. Испуганные мирные жители, бежавшие в окрестные поля, были загнаны обратно в город пулеметным огнем с истребителей «Хейнкель He 51», которые кружили вокруг города, образуя, по выражению Рихтгофена, «огненное кольцо» (Feuerring). Фон Рихтгофен, человек сугубо рациональный, имел доступ к новому пикирующему бомбардировщику «Штука», который на тот момент был самым подходящим самолетом для точечных бомбардировок небольших целей. И все же тут он решил его не использовать. При этом очевидцы утверждали, что обычные бомбардировщики, которые он направил, летели достаточно низко, чтобы сбрасывать бомбы с определенной точностью. Однако летели они слишком далеко друг от друга, чтобы фокусироваться на какой-то отдельной цели. Вес бомб, сброшенных на Гернику, был эквивалентен половине тоннажа, сброшенного всем легионом «Кондор» в решающий день начала кампании, когда необходимо было осуществить предварительный прорыв. Таким образом, самым безопасным местом в Гернике во время бомбардировки оказалось, судя по всему, место под тем самым мостом Рентерия.
Точное число жертв никогда уже не будет установлено из-за хаоса, возникшего сразу после бомбежки, и из-за того, что франкистские силы, состоящие из подразделений марокканских регулярес индихенас, итальянцев и 4-й наваррской бригады, заняли город 29 апреля, до того, как были расчищены завалы. Правительство Страны Басков после этого авианалета подсчитало, что в результате бомбардировки погибло 1645 человек, а еще 889 получили ранения. Последующие оценки сильно разнились, однако наиболее свежие исследования показывают, что в действительности именно эти цифры близки к истине и, возможно, реальное количество жертв было даже больше. И как раз вследствие тактики, избранной Рихтгофеном, немало людей погибли от удушья в бомбоубежищах, поскольку огонь поглощал весь доступный кислород. Страдания оставшихся в живых продолжились и после оккупации. Регулярес индихенас продолжали террор и, превратив церковь Санта-Мария в свою казарму, осквернили алтари мочой и фекалиями.
Ключ к обороне Бильбао – план «железного кольца» укреплений – нападающие получили в результате предательства баскского офицера, майора Алехандро Гойкоэчеа, который перебежал к ним вместе с чертежами укреплений в марте. К концу мая войска Молы окружили Бильбао. Президент Страны Басков Хосе Антонио Агирре проигнорировал приказы министра обороны Прието разрушить все промышленные объекты. Постоянные воздушные атаки националистов привели к тому, что 12 июня они сумели прорвать линию обороны. Неделей позже Бильбао пал. Новый мэр, назначенный мятежниками, баскский фалангист Хосе Мария де Арейльса, стремясь свести к минимуму преимущество, полученное националистами благодаря утечке информации, воспевал эту победу следующим образом:
Бильбао был захвачен с помощью оружия. Никаких сделок, никаких одолжений, никаких взаимоуступок задним числом. Только правила войны, суровые, жестокие и неумолимые. Отвратительный, зловещий, омерзительный кошмар,
