партию объявили вне закона, арестовали ее исполнительный комитет и обвинили его членов в подстрекательстве к мятежу в условиях военного времени – за события майских дней.
Затем произошла чудовищная эскалация: русские агенты похитили в Барселоне лидера партии ПОУМ Андреу Нина. Они отвезли его в дом в Алькала-де-Энарес, где в ходе допросов подвергли жестоким пыткам. Когда он отказался признать себя агентом нацистов, его вывели на улицу и казнили. Коммунистическая пропаганда неуклюже пыталась муссировать версию о том, будто Нина похитил нацистский спасательный отряд, но мало кто сомневался, что его убийство стало делом рук НКВД, советской тайной полиции. На самом деле его почти наверняка спланировал главный резидент НКВД в Испании, полковник Александр Орлов (Лейба Лазаревич Фельдбин). Его командировали в Испанию в конце августа 1936 года, якобы в качестве политического атташе, поставив перед ним только одну задачу – искоренить троцкизм. В тот же период, когда исчез Нин, пропали и несколько иностранных троцкистов, включая австрийского писателя Курта Ландау и Хосе Роблеса Пасоса, друга влиятельного американского романиста Джона Доса Пассоса.
Ирухо инициировал судебное расследование. Сугасагойтия уволил генерального директора по безопасности, коммуниста, полковника Антонио Ортегу, поскольку тот оказался не в состоянии объяснить свою роль в исчезновении Нина. Коммунисты были в ярости, но им пришлось пойти на попятный, когда Сугасагойтия, Ирухо и Прието пригрозили уйти из правительства. Негрин, хотя и поддерживал увольнение Ортеги, не был готов к тому, чтобы последующие разоблачения подрывали единство кабинета, и приказал свернуть расследование. Рассерженный Борис Степанов доложил в Москву, что Сугасагойтия «замаскированный троцкист», а Ирухо – «иезуит» и «фашист». Дело Нина вызвало значительные трения между Негрином, с одной стороны, и Сугасагойтией и Ирухо – с другой. Неукротимый Ларго Кабальеро, возмущенный убийством Нина и все еще переживающий свое отстранение, и анархисты, которые прежде входили в его кабинет, отправились к Асанье и объявили Негрина предателем. Однако президент Республики был согласен с Негрином в том, что мятеж во время войны недопустим. Асанья ничуть не более Негрина сочувствовал позиции ПОУМ относительно потребности в правительстве революционных рабочих и крестьян, и поэтому проигнорировал просьбу визитеров уволить премьер-министра. Удивительно, но точку зрения Асаньи разделял и человек, основавший ПОУМ вместе с Нином, Хоакин Маурин; он провел майские дни во франкистской тюрьме. Много лет спустя он сам написал эпитафию для собственного движения: «Руководство ПОУМ никогда не понимало, что главным приоритетом должна была быть победа в войне. Они поставили революцию выше военных усилий и проиграли и войну, и революцию, а по ходу потеряли и самих себя». Тем не менее исчезновения и убийства Нина, Ландау, Роблеса и других наносили авторитету правительства Негрина огромный урон – как непосредственно после этих событий, так и долгое время спустя.
В данном случае остальные руководители ПОУМ не разделили судьбу своего лидера. Других казней не было. Действительно, Мануэль Ирухо сделал все, чтобы Нин стал последним убитым троцкистом. Для репрессий против ПОУМ правительство создало Чрезвычайный трибунал по делам шпионов и предателей, но Ирухо добился, чтобы в него вошли только самые беспристрастные и честные судьи. Большое количество рядовых активистов ПОУМ попали в тюрьму; они приходили в бешенство из-за того, что их держали вместе с фашистами и диверсантами и при этом не предъявляли официальных обвинений. Жена Курта Ландау, Катя, по-прежнему не зная, что произошло с ее мужем, начала голодовку, которую быстро подхватили в тюрьмах Барселоны и Валенсии. Ирухо навестил Катю в больнице и убедил ее, что суды будут справедливыми. Она ему поверила и прекратила голодовку. Когда Ирухо отправил в каждую тюрьму прокуроров и судей с надлежащим образом подготовленными документами, заключенные приветствовали их аплодисментами, видя в них гарантов против сталинистских беззаконий.
То, насколько Ирухо был привержен восстановлению в Республике полного правопорядка и законности, можно оценить по следующему эпизоду: осенью 1937 года он инициировал расследование того, что случилось в Паракуэльосе в ноябре 1936 года. Вызвав гнев Бориса Степанова, он приказал провести судебное расследование роли Каррильо. К моменту суда над руководителем ПОУМ в октябре 1938 года Ирухо уже не был министром юстиции. Он ушел в отставку в конце ноября 1937 года в знак протеста против предложения Негрина создать особые суды с чрезвычайными полномочиями; его сменил на этом посту республиканец Мариано Ансо. Ирухо остался министром без портфеля, но добился того, что все смертные приговоры, вынесенные этими особыми трибуналами, должны были ратифицироваться кабинетом министров. В конечном итоге судебный процесс над семью членами исполнительного комитета ПОУМ проходил в напряженной атмосфере – на последних этапах решающей битвы на Эбро. Тем не менее, как Ирухо и обещал Кате Ландау, суд соответствовал всем правовым гарантиям. Двое обвиняемых были оправданы, а пятеро приговорены к тюремному заключению. Все они в конце войны бежали из Испании.
Тем временем коммунисты продолжали настаивать на дальнейшей централизации. В связи с этим был распущен Совет Арагона. Однако, воплощая в жизнь Декрет о роспуске от 11 августа 1937 года, коммунистический командир Энрике Листер вышел далеко за рамки положений этого декрета. В ходе неоправданно жестоких репрессий Совет был разгромлен, а многие члены НКТ арестованы. Последствия этого события как для морального духа, так и для эффективности в сельском хозяйстве оказались чудовищными. После Арагона коммунисты приступили к коллективам Каталонии, и к 1938 года от автономии, которую предоставил Народный фронт, оставалось немного. Другие меры по централизации включали использование тайной полиции, известной как Сервисьо де Инвестигасьон Милитар (СИМ), где все большую роль играли коммунисты – для «чистки» оппонентов. Густав Реглер называл одержимость Коминтерна шпионами и предателями «русским сифилисом». Разгром коллективов и использование тайной полиции привели к тому, что последние два года гражданской войны в республиканской зоне значительно отличались от первых. Без ощущения нового мира, за который стоило бороться, становилось все труднее переносить жертвы и голод.
Парадоксальным образом КПИ также терпела поражение. Коммунисты поддерживали буржуазных республиканцев и умеренных социалистов, а на последних стадиях войны для этих групп характерны были пораженческие настроения. Даже в самой КПИ выражали сомнения относительно принятых решений, особенно после того, как в Мюнхене, похоже, наметилось сближение между западными державами и странами «оси». Главным препятствием для КПИ оставалось постоянное присутствие в кабинете Индалесио Прието на посту министра обороны: его настрой по отношению к коммунистам становился все более враждебным. Хотя в прошлом Прието и КПИ объединяло противостояние революционному настрою Ларго Кабальеро и анархистов, теперь каждый видел в противной стороне лишь средство продвижения собственных интересов. Прието всегда относился к коммунистам с подозрением. После отстранения Ларго Кабальеро этот «брак по расчету» обречен был на крушение. Прието,
