Сергей Соколкин - Соколиная книга

«Вход до десяти».
Но что закон мне?! —
Бросив общежитское жилье,
с одинокой полночью знакомлюсь
и вожу по городу ее.

Ей стихи безумные читаю,
радуюсь, —
я ей кажусь – во сне…
По следам за ней крадется снег.
Утром обернусь —
мгновенно тает.

Плачет, видно.
На себя, как в воду,
я гляжу. Назад пора.
А там
женщины приходят и уходят.
А любовь все бродит по пятам.

Дождь сквозь слезы идет,
прячась сам от себя.
Только ты не идешь,
только нету тебя…

Дождь сквозь слезы идет,
сквозь родное лицо.
Дождь сквозь слезы идет.
И сквозь это кольцо.

Дождь сквозь слезы идет.
И сквозь сон городов.
Дождь сквозь слезы идет.
И сквозь нашу любовь.

Дождь сквозь слезы идет
и сквозь слово «Судьба».
Просто я так боюсь
за тебя, за себя.

В парке выключен свет.
Все здесь наоборот…
Дождь сквозь слезы идет.
Превращается в снег.

Только ты не идешь,
голос твой не звонит.
Дождь сквозь слезы идет,
и стучит, и стучит.

Я вновь создал Вас чайной розой,
шиповниковый парафраз.
Но вот когда срывал
сквозь слезы,
то все забыл,
как в первый раз…

Смотрю, в бутылке пива – роза?!
«Вы кто?» – спросил я, как сейчас…
Во мне Ты вспыхнула занозой.
Я вспомнил все —
в последний раз…

Ты разъята природой на сотни причин
избегать меня днем, —
своих глаз опасаться —
и светиться печалью вчерашних мужчин,
когда полночь течет сквозь тебя,
как сквозь пальцы,

поцелуем свернувшись на каждом из них,
обходя безымянный словами своими… —
и во сне очутиться
одной – за двоих,
подыскав с удивлением
этому имя…

Все это не более чем просто душа,
когда я хочу удержаться в сознании,
исполнив тебя в полный рост,
не спеша,
часть тени украв у тебя на прощание…

Как ты в полный голос сейчас хороша!
Неси в поцелуй свое тело певучее.
Замолкла —
как не было.
Так, впрочем, лучше, —
все это не менее
чем просто душа.

Он был безумен,
как ее глаза,
летящие наперерез сердцам,
когда она его искала за
пределами себя,
и до конца

стал «не от мира он»,
когда нашла
его под левой грудью.
Тонкий след
прошел, алея, словно от ножа…
Он вышел и покинул этот свет.

От «Аве Мария», зависшей салютом,
до глаз итальянских и русских былин
судьба дала шанс мне в четыре минуты,
и мне захотелось,
чтоб ты была им.

Бессмертье чужое,
каким же мне утром
со скоростью музыки в небе кружить,
когда на тебя отвели мне минуты,
а позади – или ночь, или жизнь?..

Иль будущее…
Так что, землю минуя,
оплачиваю ежедневный тариф.
Ведь счастья осталось четыре минуты,
а музыки в легких —
минуты на три.

Опять не ко времени я,
но уюта
вдруг так захотелось…
Подъемлю чело.
Вот кончились счастья четыре минуты.
А за душой никого,
ничего…

Вот и все, что в это утро было:
на челе сквозных ветров настой,
в русский крест засыпана рябиной
волчья проседь в гриве вороной.

Всех и вся заставши в плагиате,
с каждым разом умирать устав,
поцелуй, не знавший отлагательств,
бледневеет в сжатые уста.

Вздрагивая мраморною стелой,
где лишь взгляд до гибели живой,
сквозь упрямо-будничное тело
женщина восходит над собой.

Суть себя отдавши на закланье,
повернувшись к зеркалу спиной,
сокровенную прикусывает тайну,
плодородьем родственна с землей.

Распахнув окно навстречу свету,
в необжитом воздухе пустом —
притянув —
рябиновую ветку —
отпускает…
И выходит вон.

Губы вырвав из дрожи огня,
поцелуй разметав по дороге,
ты ушла половиной меня…
Не пошли за хозяйкою ноги,

а остались стоять до любви,
до звезды,
что повалится наземь.
Видно, правда в ногах,
а свои
ноги
воткнуты в правду, как в вазу.

Облетают с них листья,
болит
пустота где-то там сверху, слева…
Где вы, блудные души мои,
с кем вы?!

Ладно, пусть их…
Дорога все шает.
Раздаряюсь, как пешим лужа.
Вон судьба моя мимо шагает
в босоножке на босую
душу…

По-над прокуренной постелью
крадутся губы по лицу,
чтоб выразить на сонном теле
к словам способный
поцелуй.

Крадутся руки в день вчерашний —
украсть твой одинокий сон.
Я тоже сплю,
мне тоже страшно.
Я быть собою обречен.

Ты плачешь…
Ты меня узнала.
И, вспыхнув,
ночь из дому гонишь.
Сижу спеленут, как детеныш,
ладоней маленьких узлами.

Ты – мой проваленный экзамен.
Не тот я…
Снова засыпаю.
Все повторяется.
Глазами
на лицах губы проступают…

Влюбленный в Вас до без пятнадцати четыре
сойду на нет,
надеждой оправдав, —
сойти с ума в тебя,
и навсегда
покину время, где часы почили.

Но за собой оставлю миг измены.
С окном предзимним вырвав
ржавый гвоздь,
внесу в зубах
на веточке мизерной
продрогших слов рябиновую гроздь.

К ногам рассыплю…
Никуда не деться.
Ты, наступивши,
ими след мой сбрызни.
Спасибо Вам,
я вынесен из жизни
и до поры схоронен в твоем сердце.

Пройдет бесплодье.
Никогда не кончится
рябины миг, зависший над окном.
Я беру тебя в одиночество.
Ты свободна!
Я жду Вас потом.

А. А. Вознесенскому

Девочка,
забывшись в правоте
тела,
побывавшего в объятиях,
учится не спать на животе,
чтобы в будущем не сделать вмятины…

Мне губы твои шептали доверчиво
весь вздор о любви – святой и изменчивой.
Погас в окнах свет. И прошлого нет.
Есть только мужчина и женщина…

Тону в глубине смущенного голоса —
взлетая и падая в капище космоса.
И в небе любви целую твои,
такие домашние волосы…

То солнцем любви, то страстью палимая,
за мной твоя тень блуждает незримая.
Сквозь толпы людей на этой земле
ты вечно со мною, любимая.

И пусть говорят – молва опрометчива,
весь вздор о любви – святой и изменчивой.
Бессильна тут ложь, и снова кладешь
свои два крыла ты на плечи мне.

Дрожало солнце на щеке…
А надо было так немного,
когда душа просила Бога
о самом малом пустяке —

о двух минутах теплоты,
не о любви и не о счастье,
о человеческом участье.
Когда есть я, когда есть ты.

А я молчал, молчала ты.
Молчали птицы в поднебесье.
И это было лучшей песней.
И ожиданием мечты.

А ты наивною была,
ждала немыслимого чуда.
И вот забылись мы друг в друге.
И жизнь, как молодость, прошла.

И ощутил я два крыла,
и не осталось даже тени.
И больше не было сомнений
в том, что судьба произошла.

Дрожало солнце на щеке,
и надо было так немного,
когда душа просила Бога
о самом малом пустяке…

Ты везде, может, все это ветер
крутит, вертит ненужные листья…
Пусть за все будет осень в ответе.
Знаю, это не листья, а письма.

Ты везде, без тебя пропадаю.
Кружит голову штамп на конверте,
кружат листья, по письмам шагаю.
Ветер, ветер, за все ты в ответе.

Твой портрет из осенних листьев —
в поцелуях зимы – разлетится.
Но дохнешь в створ холодных окон,
и в кружок соберется вновь он.

Твой портрет из осенних листьев
как туман, над землей клубится.
Он исчезнет… Потом приснится —
твой портрет из осенних листьев.

Ты везде, – я не вижу, но знаю,
помню боль недосказанной фразы…
Я тепло твоих губ ощущаю,
знаю их, как поэму экстаза.

Ты везде, жду тебя очень-очень.
Ты увидишь все с первого взгляда.
И дождливой осеннею ночью
нас накроет с тобой листопадом.

Не помню, тебя я встретил
во сне или наяву?
Да только вот не заметил,
как год без тебя живу.

По нашей иду тропинке,
снежок не спеша пошел.
Губами ловлю снежинки.
Пусть будет все хорошо.

В сердце любовь проснется,
сквозь снег зашуршит листвой.
Снова звезда зажжется
ночью под Рождество.

Снег тает на ресницах,
верится в колдовство.
Знаю, ты мне приснишься
ночью под Рождество.

Под утро вернусь домой я
и в грешных своих мечтах
тебя принесу с собою
в продрогших объятиях.

С шампанским возьму рюмаху.
И, выпив, налью еще…
И грохну об пол с размаху.
Пусть будет все хорошо.