земные челюсти,
45. столько душ,
словно зерно, отдано жерновам мельничным.
Реками вздымалась в грязи кровь
ради трепетанья холста, ради облака,
взмаха бабочки, пуха лебедя,
50. ради пустой рубахи, ради некоей Елены.
А брат мой?
Соловей, соловей, соловей,
Что есть бог? Что не есть бог? И что есть между ними?
“Соловьи не дают тебе уснуть в Платрах”.
Птица слезная,
на Кипр, ласкаемый морем,
55. Данный мне прорицанием напоминать родину,
прибыл я в одиночестве с этой сказкою,
если правда, что это – сказка,
если правда, что люди не попадутся снова
на старую приманку богов.
Если правда,
60. что некоему новому Тевкру, много лет спустя,
или некоему Аяксу, некоему Приаму, некоей Гекабе,
или кому-то безвестному, безымянному, но все же
видевшему Скамандр, переполненный трупами,
не написано на доле слышать
65. вестников, сказать явившихся,
что столько трудов мучительных, столько жизней
в бездне исчезло,
ради рубахи пустой, ради некоей Елены.
Воспоминание, I
καὶ ἡ θάλασσα οὐκ ἔστιν ἔτι.
… и моря уж нет.
И я только с тростинкой в руках.
Ночь спокойна была, луна в ущербе,
а земля пахла дождем недавним.
Я прошептал: “Воспоминанье болит, где бы его ни коснуться,
5. неба совсем уж мало, а моря нет уж более.
То, что днем убивают, на повозках за горный хребет увозят”.
Пальцы мои в забытьи на свирели играли,
подаренной старым пастухом за то, что я сказал ему:
“Добрый вечер!”.
Другие ведь уже совсем позабыли приветствия:
10. просыпаются, бреются и принимаются за
повседневный труд до изнеможения —
подрезанье ли ветвей, оперирование ли – методично,
бесстрастно:
боль мертва, как Патрокл, и никто ошибок не делает.
Я подумал было наиграть мелодию, но затем
устыдился другого мира,
который видит меня сквозь ночь среди моего света,
15. сотканный живыми телами, нагими сердцами
и любовью, присущей даже Почтенным,
как и человеку, камню, воде, траве,
а также животному, глядящему
прямо в глаза приходящей за ним смерти.
Так прошел я по темной тропе,
20. свернул в мой сад, разрыл землю и похоронил тростинку,
А затем прошептал снова:
“Воскресенье свершится однажды на рассвете,
подобно сиянью деревьев весной, распустится
вдруг мерцанье зари,
снова возникнет море, и волна взметнет Афродиту:
мы – семя, которое умирает”. И в мой пустой дом вошел я.
Торговец из Сидона
ἦ τάχα Κοῦρον
Κυπρίδος εὐκόλποιο καὶ Ἑρμάωνος ἐνίψεις.
Сразу в нем сына
Лоном прекрасной Киприды и бога Гермеса признаешь.
ХРИСТОДОР, “ОПИСАНИЕ”
Юный торговец приплыл из Сидона,
не убоявшись разгневанного Посейдона.
Воронье крыло – его кудри, хитон – из порфиры,
которую пряжка златая крепит. Благовоние мирры
5. в дыхании. Мазями каждую складку покрыл,
на Кипр чрез морские врата Аммохоста вступил.
Солнцу он рад, меж скоплений домов Левкосии ступая…
Плющ на стене задрожал: во дворе там турчанка младая
пальцами, как перламутр, этот плющ обрывала исправно.
10. Вот уж чрез солнца реку переплыл сей челнарь богоравный,
шепотом, будто во сне, воспевая платок,
где розы раскрылись.
Сочно-вишневые губы, казалось, к сандалиям
Зевса стремились.
Путь свой пройдя, он с пилястром уселся
готическим рядом.
Марка Святого там лев созерцал перепуганным взглядом
15. спящего пастыря. Запах сильный козла издавал
он и пота.
Он, прислонившись, извлек из-за пазухи вещь:
терракота…
Образ нагой неясно скользил в Салмакидовом русле,
в нем слиты
Полый Гермес с подобьем изогнутой Афродиты.
Пенфей
Сон наполнил его видениями плодов и листьев,
явь не позволила сорвать ни одной ягоды.
Вдвоем они разделили тело его меж вакханками.
Воспоминание, II
ЭФЕС
Он говорил, на мраморе сидя,
казавшемся остатком врат древних,
Бескрайнее, пустое было поле справа,
а слева сумерки с горы спускались:
5. “Поэзия – везде. Твой голос
к ней приближается порою:
дельфин, бывает, так сопровождает
бегущий парусник златой под солнцем,
а после исчезает. Словно крылья ветра,
10. поэзия везде, где мчится ветер,
на миг коснувшись крыльев чайки.
Особая она, несхожа с жизнью:
лицо меняется, все тем же оставаясь,
у женщины, что тело обнажила. Знает
15. про то любивший. Мир подвержен гибели
при свете чужаков. Но ты запомни:
Аид и Дионис – одно и то же”.
Так молвив, по большой пошел дороге
он к гавани былой, что ныне скрыта
20. в болотах. Были сумерки,
для смерти будто существа живого,
такими обнаженными.
Еще я помню:
в краю Ионии, в пустых витках театров,
где только ящерицы да сухие камни,
25. скитался он. “Здесь будут люди снова?” —
спросил я, он ответил: “Может быть, в час смерти”,
и на орхестру бросился, взывая:
“О, дайте брата моего услышать!”.
Вокруг нас было жесткое молчанье,
30. не вычерченное по стеклу лазури.
Саламин Кипрский
… Σαλαμῖνά τε,
τᾶς νῦν ματρόπολις τῶνδ᾽ αἰτία στεναγμῶν.
… и Саламин,
Ныне ставший матерью-градом
Наших страданий.
“ПЕРСЫ”
Иногда полуденное солнце, иногда мелкий дождь
пригоршнями,
и берег моря, усеянный осколками древних сосудов.
Колонны незначительные. И только Святой Епифаний
тускло являет израсходованную силу
