рассыпались на песок гвоздики ее,
20. а она, всю ночь в рыданиях,
по мелководным страстям плавала.
Он слушал ее, запутавшись в мудреных ее прикрасах,
как гладиатор в сети средь арены цирка:
руки яростные.
Такое небо
25. и жестяное луны сияние
в саду преогромных кактусов.
Луна совсем нагая,
и море, из кожи и дыхания.
Рыбы ядовитые, как сказка Геродотова,
30. златые пяты, копья, на солнце блещущие.
SALVA NOS VIGILANTES:
до самого сна
говорят об усыпальнице, дивно созданной,
совсем рядом с нами.
Июль 1959
Кики Димула
Афинский Акрополь
«Британский Музей (Элгиновские мраморы)»
В холодном зале Музея
смотрю на красавицу Кариатиду…
Одну ее только украли….
Взгляд сумрачно нежный
упорно она устремляет
на тело порывистое Диониса
(оно в сладострастной изваяно позе):
всего лишь два шага – меж них расстоянье.
А он своим взором прильнул неотрывно
к девичьему силой налитому стану.
Идиллия множества лет (таково у меня подозренье)
два тела свела воедино.
Но вечером, только лишь зал опустеет
от множества зрителей, шумно снующих,
(так кажется мне) Дионис устремится,
покинет он свой постамент осторожно,
ни статуи ближние чтоб, ни рельефы
того не могли заподозрить.
Исполненный трепета, он порывается
застенчивость Кариатиды застывшую
вином ниспровергнуть и страстными ласками…
А, впрочем, все это быть может ошибкою,
и связью иной они накрепко связаны.
Сильнее та связь и в ней больше страдания:
они вечерами холодными зимними,
ночами чудесными месяца августа
– да, вижу я! —
с высотных своих постаментов спускаются,
от вида, что днем напоказ принимают для зрителей,
отрекшись, о прошлом скорбя со слезами горючими,
свои Парфеноны, которых лишились,
и храмы свои Эрехтеевы
опять воскрешают страдальчески в памяти.
Дельфы
Соответствующая территория
Я пришла сюда получить образование у развалин.
Однако проливной дождь
удержал меня взаперти недоучкой.
Хотелось снова увидеть, как прекрасный погонщик
сбивчивости дорожной
подбросит меня на минутку до саркофага,
для которого у меня были новости.
О, если б внимательней был сей Возничий!
Он мог бы стать
Извозчиком какой-нибудь другой, более послушной
нашей потребности в солнце, которая предалась
напряженности менее амбивалентной,
чем сияние и теплота.
Свет не ведут: он сам ведет.
Развалин разрушенье
И
все еще боюсь я рук моих
прикосновенья к сим камням,
дабы не вызвало разрухи их, не убыстрило
развалин разрушенья.
АФОС ДИМУЛАС
Когда меня сюда привел ты,
чтоб провести по прорицаньям?
Спрошу о том вещунью Память.
У жрицы ведь другой, ее соседки Леты,
народу слишком много здесь, она не поспевает:
не прожевав, глотает дым рождающие листья
того, что предназначено забвенью.
Дождь с вчера.
Все, что в окне я вижу, сидя в ресторане,
исчезнуть хочет. Я ж насильно удержать пытаюсь
колонны, что остались от Προναία – святилища
Предхрамовой Афины.
(Внимание! При переписке начисто пейзажа
не поддаваться демону созвучий —
не написать Προνέα: скажут, будто я зеркально
показываю то, что средь развалин).
Дождит. Спешат укрыться в ресторане
компании большие шумных звуков.
Здесь земляки, любители истории и пары
влюбленные. Исследуют, что во грядущем
еще случится экскурсанты здесь пенсионеры.
Здесь также скуку реставрируют семейства,
ассоциации и главы их, докладчицы, букеты.
Речь иностранная стекает в рюмки нашей речи,
фехтует дождь приборами ножей и вилок,
заглатывая порции бесед, бутылки вина
надсаживают горлышки, вещая
забавный анекдот, смеются, шутят.
Официанты-впечатленья прыгают в экстазе
от одного стола к другому,
компания вопит, веля подать десерты.
А я почтительно и с робостью вкушаю
лишь то, что подано на стол от Аполлона.
Пуп Земли
Реконструируется Дельфийский ноябрь.
Влага после дождя на метопах его поглощенья.
Облака, которые не уйдут, делят между собой престолы.
Фризы желтых листьев украшают
антисейсмические дворцы дуновений.
Процессия ступеней.
Впереди саркофаги шествуют – местные власти.
Следом идут цари, молящие о прорицанье,
предводители в войнах с дарами, которые шлет честолюбье
своим прорицателям, века толстобрюхие в движенье вялом
с повторами – наложницами своими.
Стража потока – телохранители справа и слева.
Опять саркофаги в поножах – крапиве и высохших травах.
По дороге венец раздумья,
который я для тебя сотворила за подвиг:
в своем отсутствии ты вырос,
распростер неприметного владенья.
Камни, ведущие к месту в театре.
На почетных местах восседают ростки тимьяна.
Вокруг безбилетные театралы-скалы
нависают, вскарабкавшись на отзвук.
В своей главной роли – занавес трагедийный.
Аплодисменты восторженного упадка,
вызывают на бис пчелы и звенящие все другие
медоточивые жала, сосуды качанья
с бабочками, нарезанными свежо,
орошают наше толкование героини главной.
Вверху над стадионом взмывают возгласы,
круги-бегунов приветствуют:
провозглашают победителем одного за другим в завершении.
Продолжаю. Водоемы, алтари, жертвоприношений святилища,
акведуки стимулов, древнейшая пифия:
опять саркофаг. Жизнь однако
избегает его прорицания.
Остановка мысли, которую думаю
о всех совершенствах разбитых: «в нижней части
бегущей мраморной женщины»,
беспомощный шаг к телу утраченному,
только движение закругленное
безымянного мертвого воина
рядом со щитом отвоевавшимся
и «юной рабыни разбитое зеркало»
(как теперь будет принаряжаться порабощение?).
Отображает Сфинкс безответное.
Буфеты. Что-то в дорогу. Сэндвичи,
прохладительные напитки, в бутылках вода говорливая.
Снова мраморы, на камнях посвящения
высечены: я их с трудом читаю.
Узнала я, что твердое высекает,
но само оно не высекается.
