class="v">Медленно, по слогам восстанавливаю
только слово СДЕЛАНО. И только? Нет, не только.
Известное в мире «сделано».
Оракул. Пуп Земли.
Дельфы.
Олимпия
Низший класс
Соловьи проводят экскурсию слуху
по цветам полевым – майским мозаикам.
Храм Геры, Нимфей Герода, Пританей. Так на миг повергла настоящее предыстория.
Культуры, курганы несоразмерности в мыслях моих перемешаны.
Забываю, в каком поражении стали станом столько славных дат,
когда провозгласили высшею целью власть,
путаю все, что было до бытия моего, с тем, чего якобы не было.
После нашего бытия —
вот увидишь! —
пророком окажется эта путаница.
Постигаю легче
разбросанные вокруг камни,
которые раскопки на свет извлекли безымянными —
фрагменты некоей завершенности,
неизвестно во что впавшей
под слоями земли нижними.
Мне же свойствен их смысл утраченный.
Утешаю я камни надписями,
как надписывают ветвей движения тусклые
воздух весенний рассеянный:
фрагмент могилы раба беглого,
надгробье незавершенное триумфа безусого,
ступенька одноэтажного дома гетеры,
подоконник окна, где ставила она на солнце горшок цветочный,
целомудренный очаг широкостворный,
а здесь вот, где я пребываю,
тротуар насекомых и темных догадок.
И, правда, где разбросаны без надписей мои поражения?
Сражаясь или же попросту проходя, была я разбита?
Олимпия
Эпидавр
Эпидавр
Стараюсь постичь точный смысл
того, что «три тысячи лет назад»
построено.
Означает оно, конечно же, трудный
камень времени гладкий. Рабочих (рабов, возможно),
тесавших его до гладкости,
надсмотрщиков с криками (или с плетью)
означает
торопящихся закончить
дело свое поскорее, совсем немногих, со странным
предчувствием, что в амфитеатре построенном
выраженье прекрасного еще откликнется
и через три тысячелетия.
Эпидавр – «Медея»
Спиросу Эвангелатосу
О, ревность, страсть злополучная
с утратой рассудка
настолько, что даже матери
ты в руку влагаешь оружие
для деток родных убиения
к удовлетворению ужаса.
Я смотрю
постановку взволнованно
и тайно при этом
вывожу и тебя на сцену,
хотя ты отсутствуешь.
Современная трагедия в смерти античной.
Соперница моя – твое отсутствие,
но – видишь ли —
вовсе не я
ему, а оно мне готовит мщение.
Ряды театра заполнены,
народа множество, но опоздавшие
по одиночке приходят, в моей возникая памяти:
сколько лет назад, сколько цикад назад
водили
здесь хореографии летней танец.
Я право мое считала естественным,
неотъемлемым на то,
что держалось за руку твою
мое дыханье и с легкостью,
словно воздух, взбиралось,
пред каким восхождением.
Как давно привел ты меня сюда —
к нашего рода бессмертию?
Как давно осязаемо
тогдашней длани твоей бессмертие
смертное ныне?
Как давно и сегодня как,
увлекшись цикад журчанием
неумолчным,
презрела я то, что молчит, и как, беспомощной будучи,
дерзнула взобраться к непреходящему,
тяжко дыша,
словно скала, груженная
тяжестью неподъемного времени?
А теперь что с тобой?
Ты просто на сцене играешь
или же я оказалась правдою?
Ахайя
Античный театр: Эги-Эгира.
Много лет назад
как-то летним вечером,
по склону холма гуляя,
на подъеме приветливом
я впервые его увидела.
Появился он
среди скал, сосен, овчарен.
Воздух доил нелюдимые
шепоты.
Окруженный
остатками сооружений
полуразрушенных.
Теперь пауки их чинили,
акриды и ящерицы.
Бормотали, словно духи древние,
развалины круглые
театральной сцены.
Развалины.
И все же нетронута
высокая там атмосфера,
пусть даже осело на ней
время тяжелое,
тогда как танец,
благодаря совершенной акустике – представь себе! —
в третьем веке до нашей эры начавшись,
она до сих пор доносит
отчетливо трагедийность
многострадального.
Ощущение это стало духом и очень часто
играть во мне продолжает.
В этом году захотелось
снова увидеть ее на сцене.
И вот указатели, стрелки
меня привели по дороге
к священному месту.
Нет, вовсе не это
я видела:
тогда отовсюду стояло свободно
спокойствие
недвижности глубочайшей,
дополненной эстетически
домами в руинах, и только совсем одряхлевшее
время в них жило в одиночестве полном.
Виллы, веранды, бассейны
теперь доминируют,
сторожка с колючею проволокой,
театр вокруг окружающей.
Там же навесы, раскопы прямоугольные
с водой застоявшейся глинистой
в водостока искрошенной форме.
Театра ряды вереницами,
лежит инструмент для раскопок – могильного извлечения.
Иного рода молчание,
как будто свидетельство гневное,
возможно, для подавления
старинности
нынешним временем.
Не к месту вмешался день нынешний.
Прошлое
себя признает лишь в развалинах.
Оставь же его таким,
каким сохранил его в собственных недрах
наследник-разруха.
Тебе ведь известно:
латаний
бессмертие не приемлет.
ПРИМЕЧАНИЯ
Константинос Кавафис
с. 13
Покидает бог Антония
Историческая основа
Плутарх, «Жизнеописание Антония», 74–75 (пер. С. Маркиша):
… Антоний дал Цезарю бой, сражался с большим успехом и, обратив неприятельскую конницу в бегство, гнал ее до самого лагеря. Гордый победою, он возвратился во дворец, поцеловал, не снимая доспехов, Клеопатру и представил ей воина, отличившегося больше всех. Царица наградила его золотым панцирем и шлемом. А награжденный, захватив свою награду, в ту же ночь перебежал к Цезарю.
… Передают, что за обедом он велел
