Хинедж Дандас снял шляпу и крикнул что-то, – без сомнения, доброе и жизнерадостное, – но ветер унес его слова прочь; Стивен помахал ему рукой – опрометчивый поступок, потому что в следующий момент его бросило назад, и он врезался в мощного Баррета Бондена, который сидел у румпеля, ведь у шхуны не было штурвала. Не давая "Ринглу" ни на мгновение отклониться от курса, Бонден поймал доктора левой рукой и передал его Джо Плейсу, который привязал его, оставив достаточную свободу движений, к огболту на одном из бимсов.
Здесь он пришел в себя и довольно скоро устроился с достаточным комфортом, глядя прямо за корму, и, к своему удивлению, увидел, что "Береника" и "Сюрприз" уже довольно далеко. Маленькие люди на носах кораблей уменьшались на глазах, и уже было никого не узнать, если не считать Неуклюжего Дэвиса в его красном жилете. К этому времени "Рингл" уже поставил фор-марсель (в конце концов, это была марсельная шхуна), и шел в очень крутой бейдевинд, поскольку шхуна могла идти круче, чем на пять румбов, к ветру, – тогда как даже такой маневренный корабль, как "Сюрприз", оснащенный прямыми парусами, не мог давать больше шести, в то время как бедная толстая "Береника" едва ли могла справиться с семью, и то ценой сильного сноса под ветер, – так что "Рингл" мчался вперед, вызывая восторг у всех на борту.
Вскоре на обоих кораблях были видны лишь мачты, белевшие на фоне темно-серых облаков, и только на поднимающейся волне можно было еще разглядеть корпуса. Стивен видел, как они легли на другой галс, двигаясь в сторону Уэсана и становясь все меньше, потому что, если ветер не повернет еще больше, им, в отличие от "Рингла", долго придется лавировать. Он наблюдал за ними со смешанными чувствами: "Береника" была хорошим кораблем, на котором он провел много приятных вечеров с Джеком, Дандасом и Кирни, первым лейтенантом, за азартным, но вполне цивилизованным вистом или просто за неспешными разговорами о портах, местных нравах и военно-морских припасах, от Китая до Перу, причем все сказанное основывалось на личном опыте. Но "Сюрприз" был его домом дольше, чем он мог припомнить. Конечно, он проводил время на берегу и на других кораблях; но на этом судне он, вероятно, прожил дольше, чем в каком-либо другом месте, поскольку долгие годы вел бродячую, неустроенную жизнь.
Прошло три дня, прежде чем бриз, наконец, стих, сменившись на западный и даже юго-западный, – благоприятный для тех, кто направлялся вверх по Ла-Маншу, – и в послеполуденную вахту того дня, когда они достигли траверза Шелмерстона, "Сюрприз" и "Береника" наконец расстались, попрощавшись друг с другом с самой искренней доброжелательностью.
"Сюрприз" шел на запад под брамселями, – начищенный, свежевыкрашенный, местами даже сверкающий, – а вся команда, даже вахта на палубе, была в выходной одежде, настолько приличной, насколько позволяло столь долгое отсутствие: ярко-синие куртки с медными пуговицами, белые парусиновые брюки, вышитые рубашки, туфли с бантами, цветные шейные платки. Долгий и скрупулезно точный окончательный раздел призовых денег от каперской части плавания занял все утро и прошел торжественно, как заседание верховного суда, под наблюдением всех старших офицеров, унтер-офицеров и представителей четырех частей корабля. Доля каждого матроса составила 364 фунта, 6 шиллингов и 8 пенсов, и даже девочкам, которым с общего согласия было разрешено разделить между собой половину одной доли, досталось больше песо, чем они могли легко сосчитать, а каждый шел по 4/6 пенсов. Это была серьезная, длительная церемония, но теперь в дело вмешались грог и обед, которые значительно уменьшили скованность, и многие матросы расхаживали по палубе, хлопая себя по карманам, смеясь просто от удовольствия и глядя, как корабль легко плывет, подгоняемый к тому же приливом, к бесконечно знакомому берегу.
Им пришлось сбросить скорость задолго до входа в гавань и подождать на якоре со взятыми на гитовы марселями, пока над отмелью не набралось достаточно воды, чтобы позволить тяжело нагруженному фрегату безопасно проскользнуть в порт, и люди выстроились вдоль борта, глядя в сторону суши. Больше половины из них были из Шелмерстона, и они показывали друг другу, что изменилось, а что осталось таким, каким было всегда.
Некоторые из немногочисленных прихожан англиканской церкви, находившихся на борту, заметили, что флюгеру на их храме, изображающему гигантскую акулу, подновили хвост: старый скрип, возможно, исчез, и они его больше никогда не услышат. Но других успокаивал вид низкой квадратной башни, чья нормандская суровость была смягчена несколькими сотнями лет дождей и юго-западных ветров: даже самый зоркий глаз не мог заметить на ней никаких изменений. Однако большинство жителей городка принадлежали к той или иной из процветавших там нонконформистских сект, из которых самыми богатыми и влиятельными были сетиане. Они испытывали величайшее удовлетворение, глядя на свою часовню на высоком холме, чей белый мрамор, украшенный огромными блестящими медными вставками, теперь отражал солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь просветы в затянутом облаками водянистом небе. Этой часовне явно пошло на пользу предыдущее плавание, в ходе которого капитан Обри захватил, среди прочих призов, корабль, трюм которого был набит большими кожаными бутылями с ртутью, и ей суждено было стать еще роскошнее после этого, гораздо более успешного похода.
Как именно стоило сделать ее еще великолепнее, только предстояло решить, и пока они рассматривали берег, то начали обсуждать шпили. Матрос из книппердоллингов, анабаптист, стоявший примерно в метре от сетиан, – один из немногих, чье не самое лучшее пищеварение делало его раздражительным после еды, – высказал мнение, что от шпилей отдает папизмом. Несмотря на общее веселье на борту, это могло бы привести к разногласиям, если бы Уильям Берроуз, пожилой, пользующийся большим авторитетом баковый матрос, не крикнул голосом, который напомнил всем матросам о том, как следует вести себя в торжественных случаях:
– А вот и парусная мастерская старика Сэндби, такая же чертовски нелепая, как всегда, с этим жутким огромным навесом и без подъемного крана.
Все тут же начали вспоминать дома, магазины и гостиницы, оставшиеся на своих местах; однако постепенно приподнятое настроение сменилось некоторым беспокойством: никто не входил в "Корону" и не выходил из нее, что само по себе было противоестественно; все рыбацкие лодки были вытащены на берег; никто не стоял на пляже и не смотрел в их сторону, хотя любой, у кого была подзорная труба, – а таких в Шелмерстоне было хоть отбавляй, – мог не только узнать фрегат, но и увидеть огромный серебряный подсвечник с позолотой, захваченный на пиратском судне в Великом южном океане и теперь водруженный на верхушку мачты. Что же случилось? Беспокойство среди экипажа распространялось медленно, и многие не хотели даже и думать ни о чем плохом, но когда один тупоголовый матрос по имени Харрис ляпнул, что это напоминает ему остров Свитинг в Тихом океане, где все люди внезапно умерли и в живых остались только Сара и Эмили, остальные набросились на него с неожиданной свирепостью: засунул бы он свой язык в задницу, закрыл бы пасть, или, как говорят моряки, отвалил бы к морскому черту на рога, чтобы они больше не видели его уродливую, покрытую черными оспинами тушу и рожу, похожую на грязную койку.
Когда начали падать первые капли дождя, Джек отдал приказ:
– К кабестану!
Они бросили стоп-анкер, с невероятной силой наваливаясь на рукоятки, и как только он зацепился за дно, прилив повел корабль к берегу. Ветер наполнил фор-марсель, и они плавно прошли над банкой, с запасом в целую сажень. В этот момент очень пожилой мужчина с забинтованным лицом оттолкнулся от берега и погреб к фрегату, с мальчишкой у руля.
– Что это за корабль? – окликнул он высоким, пронзительным, скрипучим старческим голосом, приложив ладонь к уху.
