Леша остался с бабкой, которая, казалось, словно навсегда засохла в каком–то однозначном состоянии, как вяленая рыба, и, несмотря на летящие годы, не менялась, лишь стала молчаливой и одевалась в черное.
Так и жили. Алексей поступил в мореходку и переехал в училище. По субботам и воскресеньям он приходил к бабке, и они, приодевшись, шли на дальнее кладбище, где была могила родителей.
Бабка скончалась, как рассказывали, тихо и незаметно, когда Алексей, после третьего курса, проходил в море практику. Соседи обмыли и похоронили старушку. В домике на Нагорной прочно поселилась тишина, молодой курсант теперь редко сюда наведывался.
Наконец настала последняя, преддипломная практика, через полгода Бахусов должен был распрощаться с училищем и пойти в море, как отец. Да, многим он был обязан ему. Правда, осознать и оценить это полностью смог лишь позже, и, когда он вспоминал об отце, в душе появлялась острая, щемящая боль и грызло чувство неосознанной вины за те огорчения, которые, как ему казалось, он причинял отцу при жизни…
Сумико снова принесла им по чашечке свежего, горячего чая. Токуда ни разу не перебил рассказ моряка, слушал внимательно, изредка в знак согласия покачивал головой или на какое–то время задумывался. Его жена сидела в стороне, положив локти на столик, подперев ладонями щеки, и затуманенными глазами смотрела на Бахусова, время от времени смахивая набегавшие слезы. Первым молчание нарушил Токуда.
— Ваш отец был достойным человеком. Он понимал и прекрасно отдавал себе отчет, что с людьми на всю жизнь остается их детство и именно тогда в юную душу и нужно сеять семена добра, заботиться о молодых прорастающих побегах, оберегать их, дать возможность укрепиться корням. — Токуда опустил голову, на лбу глубже обозначились морщины. — Он привил вам любовь к морю, сам был моряком, а люди этой профессии в большинстве честны и благородны.
Несколько минут они молчали, каждый переживал повествование по–своему, будто пропускал через запрятанный глубоко, в самом сокровенном уголке сознания, фильтр.
— Я прервал вас, извините. — Токуда улыбнулся одними глазами. — Продолжайте, пожалуйста. Как же вас прибило к нам сюда, к этому далекому и пустынному берегу?
Бухта, куда зашел «Алмаз», вытянутым сердечком врезалась в остров, расположенный на юге Курил. В ее острую оконечность впадала маленькая, но быстрая и глубокая речушка, клокочущая мутной, в грязноватой пене, водой. Устье ее образовало небольшое плат, зажатое с обеих сторон сопками. По плоским и каменистым берегам раскинулся рыбацкий поселок — несколько деревянных, то рубленых, то щитовых, с засыпкой, домиков, окруженных сарайчиками, навесами для сушки рыбы, плетнями огородиков. Равнины не хватало, кое–где постройки взбегали вверх, ютились на террасах по склонам.
Сейнер наведался сюда пополнить запас пресной воды, которую с берега доставлял пузатый, крепко сколоченный из деревянных брусьев кунгас. В его середине соорудили брезентовую, просмоленную по швам емкость, похожую на плавательный бассейн. С борта сейнера в нее опускали толстый гофрированный, обвитый проволокой рукав мотопомпы и перекачивали воду в танки.
«Алмаз» был особым судном, он не промышлял рыбу, а разведывал рыбьи косяки и сообщал о них на базу для наведения сейнеров, производящих лов.
Сейчас он стоял на якоре, носом к раскинувшемуся в полутора кабельтовых берегу. Прямо за кормой, в одной миле, возвышался зеленый от разнотравья, пологий, без скал и холмов, небольшой островок. Вдалеке, за торчащими из воды пирамидами камней, виднелся выход в Тихий океан, а немного правее в пасмурной, не разогнанной ветром дымке колыхалось Охотское море. Было как раз то время, когда уже закончился отлив, но еще не начинался прилив, и волны, словно в нерешительности, куда податься, бестолково набегали друг на друга, толкались в проливе, прежде чем, набрав силу, устремиться мощным потоком назад в океан. День обещал быть теплым. Небо, похожее на голубое прозрачное стекло с застывшими там и сям меловыми мазками облаков, прочерчивали стаи длинношеих бакланов. У подмытого речкой обрывистого глинистого берега шныряли красноклювые топорки, а дальше, над пенистыми барами, то и дело присаживаясь на воду, чтобы выхватить мелкую рыбешку, суетливо махая длинными изогнутыми крыльями, гомонили черноголовые чайки–хохотуньи.
На вымытой добела палубе, у кормового среза, проходящие на сейнере практику курсанты мореходки Бахусов и Артюхин, собираясь «подергать» камбалу, раскладывали донки. Рядом с ними, беспрерывно подавая советы, хлопотал молодой боцман Паучков. Пожалуй, редко кому так подходила фамилия, как ему. Невысокого росточка, кряжистый, с большой круглой головой, на которой выделялись выпуклые, тоже круглые глаза и рот от уха до уха, постоянно растянутый в довольной улыбке, он действительно очень походил на эдакого домовитого паучка. Но главное сходство заключалось, пожалуй, в коротких, кривоватых, кренделем, ногах и длинных, оттопыренных и согнутых в локтях руках. Он имел постоянную привычку переминаться со ступни на ступню, раскачиваться и, словно от чего–то отмахиваясь, мельтешить руками. Создавалось впечатление, что и рук и ног у боцмана больше, чем следовало по норме. Была у Паучкова и другая особенность — поучать.
— Ты, Ляксей, это самое, корюшку сначала насади, — назидательно наставлял он Бахусова, вытянув пистолетиком указательный палец и помахивая им. — А как первую камбалу заарканишь, разрежь, аккурат на кубики — Ребром ладони боцман показывал, как это надо делать. — На ее саму и лови. Понял?
— Понял, понял. — Алексей размахнулся и, едва не зацепив боцмана крючком за ноздрю картофелеподобного носа, бросил в воду донку. Тонкая леска, с тихим жужжанием разматываясь с катушки, скрылась в глубине.
— И как почувствуешь, опять же, это самое, пальцами рывок, — скрюченным, измазанным смолой пальцем боцман изобразил, как следует чувствовать рывок, — так сразу не пускай, а тяни, не мешкай. Она, камбала–то, хватает намертво. Понял?
— Понял, понял, не суетись, Паучок. Чего сам–то не ловишь?..
— Мне с вами чичкаться недосуг. — Он важно надул круглые щеки и выпятил живот. — Дела.
Артюхин тоже забросил снасти, зябко передернул плечами и, охватив их руками, облокотился на леер.
— На, надень, мне жарко. — Бахусов снял короткую нейлоновую куртку с белыми полосами на рукавах и передал другу.
— Ну, рыбальте, пойду помпу готовить, кунгас, должно, скоро пришлепает. — Боцман глубоко засунул руки в карманы штанов и, косолапя, засеменил на бак.
