XVI
Благословенная плоть! Тело избранного! Еще не расчлененная реликвия, свежий образчик мученичества; победа духа над всем суетным; лишенный признаков человеческого облик того, кто при жизни победил смерть и всё, что за ней последовало: освобождение души, раздетой, расчлененной, ободранной, освежеванной, очистившейся от тела; то, что осталось – покров из крови и мышц – лишь насмешка, презренный заложник палачей, над которым они устроили свои звериные пляски, мня себя защитниками Цезаря или искоренителями ереси; тем временем вознесшийся на небеса бестелесный, невидимый дух слетел обратно и кружит, смеясь, над своей сброшенной оболочкой. Но как прекрасна эта оболочка, воспетая в творениях художников и поэтов, облаченная в слова, что возвышеннее небесной лазури Фра Анджелико! Гимны звучат громче, чем голоса мучеников. Слова произносятся для облегчения, успокоения… Одно-единственное слово мученика вызывает к жизни многоголосую симфонию, в которой соединяются звуки арф, шелест крыльев, лучи света, языки пламени и рыдания. Но обратим свои взоры вновь к земле, поверженное в праведной битве тело мученика представляется только так: обнаженное до пояса, крепкое и мускулистое, – от такого тела и отречься жаль; еще неостывшая плоть покрыта ранами, кровь в них клокочет и дымится, как фимиам. Палачи, что вспарывали его чрево, сдирали кожу, жгли, рвали клещами нервы и сухожилия, оставили нетронутым лицо – безмятежное и прекрасное. Если же земные страдания мученика были долгими, если святой изнурял себя голодом, жил в подземелье, во мраке, полном соблазнов, которые пострашнее пыток раскаленным железом, то можно представить его бледным, исхудавшим, с выражением религиозного экстаза на пожелтевшем, иссохшем лице – жизнь из него утекла раньше, чем наступила телесная смерть. А вот святая мученица непременно должна быть прекрасна. Ей не обязательно оставаться непорочной, но представлять ее в изуродованном виде не принято. В земной красоте святой воплощается образ славы небесной. Тело ее на картине или фреске лишено следов тех страшных надругательств, которые так любят во всех подробностях описывать. Нагота прикрыта, мы видим лишь полуобнаженные руки, прижатые к сердцу, всецело принадлежащему Единственному Суженому. Оскверненные волосы вновь приобрели благообразный вид, незримые руки небесных сестер-мучениц (уже вознесшихся) стерли все ужасные следы насилия, которые остаются на человеческом теле, не будь оно отмечено божьей благодатью.
Ведь если тело признано благословенным, законы природы над ним уже не властны: душу нельзя ухватить грубой пятерней земной жизни и рассечь мечом, а тело не подвержено тлению. Оно стало частью благословенной плоти, единой с телами Избранных, прошедших Страшный Суд, отфильтрованных, вычищенных, преображенных… Порой сподвижники, друзья или родственники мученика, ревнители его триумфа, торопятся поскорее его похоронить; а иногда, видимо сомневаясь в святости покойного и опасаясь появления следов разложения, трупных пятен на животе, бальзамируют тело.
Тысячу лет спустя, когда три совершенных чуда позволят провозгласить святость, откроют люди склеп и будут поражены сохранностью плоти или гладкостью пожелтевших костей, которые разберут на множество частей и каждую заключат в отдельный реликварий. И в этом нет ничего неуместного, ничего оскорбительного или вызывающего отвращение. Только умиротворение, разлитое в словах, в красках, в образах, в умах и сердцах, – всё кругом выделяет тонкий, упоительный аромат святости… Тело избранного, плоть во славе – вот что приличествует представлять, когда слышишь слова «мартиролог», «мученик», «святые мощи»…
Но здесь я увидел мертвечину. Она благословенна, я знаю, но это мертвечина и только. Я увидел ее здесь, на границе Китая и Тибета. На улице под навесом стоит тесный китайский гроб, на который пожалели древесины. Молодой миссионер, распорядитель церемонии, суетится вокруг прелата – епископа Гераклеопольского, in partibus infidelium[16]. Обоих явно беспокоит запах. Трупу уже двадцать два дня. Двадцать два дня на жаре, в дороге, с того момента как этот человек попал в засаду к тибетским ламам и его хладнокровно пристрелили, а потом растерзали, расчленили, искромсали, растоптали тело. Предстоит бороться с запахом, который пока еще не слишком распространился. Ищут местные китайские средства, которые можно было бы счесть языческими: палочки из верблюжьего помета, смешанного с ладаном, те самые, что используют буддисты. Их покупают в ближайшей лавке и втыкают повсюду – в рассохшиеся доски гроба, в щели деревянных балок навеса… раздают присутствующим. Соскребают стружку сандалового дерева и тщетно пытаются поджечь. Подумывают, не запалить ли вонючий китайский спирт, перетряхивают церковную аптечку в поисках дезинфицирующих средств. Но пока лишь палочки благовоний, тлея, окуривают неподвижный сероватый воздух. Наконец, решаются открыть крышку гроба.
Вместо савана – жуткого вида простыня, пропитанная трупной жидкостью; покойный укутан, слишком укутан, слишком естественно укутан, как при жизни, в длинное китайское платье-сутану; тело вздуто на животе и безжалостно сдавлено стенками чересчур узкого гроба в плечах; локти тесно прижаты к туловищу; то, что когда-то было человеком, провело двадцать один день в заточении в этом ящике вместе с роем жужжащих зеленых мух, вылупившихся из личинок под жарким солнцем…
Это мученик. Случай бесспорный. Доверили бы мне вести его дело в папском суде, я доказал бы его праведность: святой отец не просто находился в пастырской поездке и подвергся нападению разбойников, он пал жертвой религиозной мести; смертельный выстрел нельзя объяснить иначе как волей Ламы, дьявольского приспешника той религии, что извращает римские литургические обряды, не гнушается использовать святую воду и колокола, паломничества и молитвы для избавления от семи лет в чистилище и от семи сорокадневных постов. Посланец ада, вооруженный новеньким маузером, доставленным через гималайские горы из Германии, нанес удар… осуществил давно задуманную месть Ламы, у которого этот святой отец похищал души, отвоевывая их у желтых сект, чтобы «преподнести Иисусу». Это безусловно мученическая смерть. И невзирая на отвратительное зрелище – слизь, вздутый живот, трупные пятна, – сохраняется вера в торжество светлого духа.
Может быть, нужна молитва, произнесенная живым голосом, чтобы достичь души мученика, окликнуть ее, призвать… Может быть, немного очистительной святой воды, чтобы омыть тело, убрать серо-желтый покров с лица…
Над гробом занесена женская рука, теряющаяся в длинном белом рукаве, она окропляет саван в том месте, где находится сердце… распространяется отвратительный смрад: всё самое вонючее, что породила фармакопея, изливается на труп… Дабы окончательно убить запах святого, монахиня топит его в феноле.
Можно рассмотреть лицо. Вернее, то, что им когда-то было, – оно не подверглось разложению, но высохло и почернело, остались лишь кости, обтянутые кожей. Голова вжата в плечи, крохотную мумифицированную физиономию исказила отвратительная ухмылка. Редкие жирные волосенки, рыжая щетина… Кожа на почти лысом черепе размягчилась и приобрела зеленоватый оттенок. Руки не сложены на груди в молитвенном жесте и не вытянуты вдоль тела, они
