тщательностью. Затягивать их нужно ровно настолько, чтобы не натирало ногу, но не слишком слабо, иначе потеряешь обувь при ходьбе… Настоящие сандалии выглядят так: толстая подошва из плотно спрессованной соломы и широкий ремешок, который обхватывает большой палец и завязывается сзади на лодыжке.
Беречь свои сандалии в этих местах не принято. Как и всё остальное в нынешнем Китае, они сделаны из недолговечных материалов и изнашиваются за два-три перехода… Впрочем, сандалии в провинции Сычуань носят лишь мелкие торговцы и миллионная армия носильщиков всех мастей. Богачи не знают, что это такое, и вообще презирают ходить пешком. Богатый горожанин передвигается в паланкине. А кули, которые в этом краю гор и бесконечных лестниц преодолевают по шесть тяжких лье в день, придавленные грузом в двести фунтов, в длящихся по полмесяца переходах, – вот они-то как раз дорожат сандалиями больше, чем собственными ногами и опухшими от неподъемной поклажи загривками. Путешественников восхищают рассказы про носильщиков, падающих замертво под тяжестью своей ноши прямо на дороге. Лично мне не попадались по пути мертвые тела. Но вся эта горделиво устремленная ввысь дорога, что ведет из Западного Китая в сторону Тибета, усеяна стоптанными подошвами, мертвыми сандалиями, оставленными в грязи, на ледяном холоде, под палящим солнцем. И нет зрелища более печального, чем эти застывшие в неподвижности, разлагающиеся шаги.
Но как же легко шагается, когда ноги ощущают почву! Каждое соприкосновение, каждое касание – как новое обладание. Тело рассекает воздух, при каждом шаге я чувствую его сопротивление…
Я описал здесь всё, что прочувствовал, но отдельно отмечу то, что более всего меня поразило: на исходе дня, находясь там, откуда сейчас пишу, весь переход длиною в десять лье видится мне как один прыжок моих чутких ног…
XIII
Купание в горной реке – полное неожиданностей приключение; мощная, бодрящая зарядка для всего тела, не научившегося видеть красоту в собственной наготе. Литература и музыка далеки от этой темы и мало чем могут здесь помочь. Лишь художники, которые так любят писать сцены купания, штампуют наготу с каким-то нелепым простодушием. Но в обычной жизни человек не раздевается донага с такой легкостью. В стремительную горную реку невозможно войти без потрясений и новых открытий, просто расслабиться и погрузиться в воду. В отличие от бесформенного на вид моря, несущийся по каменистым каскадам бешеный поток обладает своим характером, он застенчив, и нужно постараться, чтобы поймать его в свои объятия. Купание в морской воде не дает никакого чувства единения с бескрайним океаном, за приливами и отливами на Атлантике не видится его единого дыхания; такой образ может родиться разве что под иссохшим пером живущего вдали от моря поэта. А оказавшись в горной реке, начинаешь жить ее ритмом, ведь надо непрерывно сопротивляться течению. Ступая в мощный поток, приходится сразу же изо всех сил ему противостоять.
И это только первая неожиданность. Вода просто сносит. Ноги натыкаются на камни, острые края больно ранят ступни. Но когда наконец находишь устойчивое положение, твоя кожа начинает всеми порами наслаждаться вкусом проточной, беспрестанно обновляющейся, воды. Вкус в его привычном понимании (по отношению к пище) нельзя ни замедлить, ни сдержать, он необратим и зависит лишь от жадности наполняемого желудка! Кожа – удивительный орган, самый большой по размеру, нежный и ранимый; единственный орган, умеющий наслаждаться, скажем так, себе подобным, то есть другой кожей, такой же, как она, или совсем иной по своему типу, осязаемости и чувствительности… Только взгляд обладает похожей способностью мгновенного отклика… Но видеть – не то же самое, что быть видимым, тогда как прикосновение – чувство абсолютно взаимное… Однако поэты и великие мечтатели, чье воображение получает обильную пищу через глаза, через слова, через голос, через спазматические импульсы, подчиняющиеся грубой физиологии, так редко воспевали ту непосредственность, ту прелесть и наслаждение, что позволяет испытать кожа.
Вот первые ощущения, когда ныряешь в расщелину – ложе горной реки: только-только обрел равновесие, и вдруг тебя оглушает, давит, словно сдирает кожу, атакует со всех сторон; схватка с низвергающимся потоком один на один. Сила тяготения – неумолимая при реальном падении, сводящая низ живота при падении воображаемом, – в этом случае почти исчезает, а привычная земная твердь, символ неподвижности, здесь представляет собой скопление круглых поросших мохнатыми водорослями валунов, которые, кажется, вот-вот сами пустятся в пляс и укатятся прочь; покрытые зеленой бархатистой кожей, скользкие, ускользающие, они кажутся еще более зыбкими, чем сама вода…
Вода лупит нещадно. Борьба не прекращается ни на секунду. Постепенно начинает одолевать усталость, а вместе с ней и холод… Этот холод поражает: он охватывает мгновенно, сковывает всё тело целиком. Находясь долгое время во власти изнуряющей жары, раскаленного, запертого в скалах воздуха, который поднимается вверх, клубится, но не рождает освежающих ветров, уже не можешь себе представить, что значит мерзнуть, остается лишь тосковать о недостижимой прохладе… и вдруг оказываешься в центре текучего ледяного урагана, обдающего свежестью со всех сторон. Его натиск не ослабевает, и тебе известно, откуда исходит его сила: все родники и реки, встретившиеся за два месяца пути, стекают по склонам Тибетских гор (ставших теперь такими близкими) и несутся к морю, за тысячу лье отсюда… Мощное дыхание, ветры высоких вершин, водопады Тибета…
Стуча зубами от холода, выбираешься из воды. Тебя сразу же накрывает волной сперва теплого, а затем горячего воздуха, плотного, неподвижного, – и приходится снова заставлять работать мышцы, хорошо размятые потоками воды, расслабленные от ее ледяных поцелуев, следы которых она сама непрерывно смывает.
XIV
Большой город на краю света я представлял себе так: оживленный, густонаселенный, но не варварский; не слишком строгий в планировке, но и не слишком запутанный; с гладко вымощенными улицами, не широкими, но и не узкими, застроенными рядами торговых лавок, исторгающих из своих глубин всё, чем они богаты; с рогатыми крышами, как того требует классическая традиция, насчитывающая две тысячи лет, они не вычурны, но неизменно привлекают взгляд, заставляя его уноситься ввысь, к китайскому Небу, всевластному Небу, Хранителю миропорядка и Прародителю всего. Город, который я мечтал увидеть, представлялся мне местом встречи небесного и земного, природы и человека; своего рода золотой серединой между имперской Северной столицей – Пекином[12], с его широкими проспектами, предназначенными для пышных процессий, и Кантоном[13] – суетной торговой столицей Юга, до того скупой на пространства, что в ее узких проулках не разойтись двум, даже не самым роскошным, паланкинам, и приходится их проносить друг над другом… И,
