или, наоборот, произойдет драматичное столкновение… Но ничего подобного не наблюдается, поначалу еще были какие-то отголоски, но теперь совершенно ничего. Я перечитываю заметки, сделанные мною в преддверии путешествия: «дальние горизонты», «жажда завоеваний», «красота столкновения земного и возвышенного»… Почти ничто из этого уже не будоражит ум. Никак не отзывается внутри. Связи нет. Слова приходится переосмысливать, вынашивать заново, приспосабливать к моим приземленным будничным делам…
Поразительно! Накрепко сбитое вещество Реального не противостоит ирреальному, как в какой-нибудь битве между кулачным бойцом и мастером дзюдо, оно просто существует и всё себе подчиняет. Брошенный в воду и постоянно лавировавший между двумя потоками, я теперь не нуждаюсь в буйных ветрах. Это состязание не в открытой воде, а в аквариуме. О существовании ирреального, ставшего далеким и призрачным, я вспоминаю, скорее, по привычке… Продолжаю свой размеренный заплыв, не задыхаясь и не чувствуя тревоги. Так вот оно какое, Реальное! Воображать куда мучительнее, чем действовать. Боишься упасть – прыгай. Пугает вода – облейся ею с головы до ног… Здесь царят Грибуй и Прюдом[11], уютно устроившиеся в вязком болоте старого доброго Здравого Смысла.
Финал битвы не вызвал желанного пьянящего чувства, разум лишь констатирует происходящее: «это произошло, состоялось». И всё. Это одурманивает, убаюкивает, насыщает! Большего уже не требуешь. Резвишься как какой-нибудь тюлень на мелководье. Шлеп! И разлетаются в разные стороны брызги грязной жижи. Ну и прекрасно: застывшая грязь превращается в твердый панцирь, защитную броню, вторую кожу… Прохудились башмаки? Плевать! Зато теперь можно шагать, не выбирая дороги, прямо по грязи… Больше не тратишь время на долгие, глубокие размышления, в голове всякая ерунда… Если книга, что прежде сама просилась в руки, кажется неуместной, ее закрывают.
Движения даются всё труднее. Становишься нечувствительным к тому, что еще недавно вызывало бодрую радость. И мысленно, и буквально цепляешься за что-то осязаемое: за расстояние, что уже пройдено, и за то, что предстоит пройти; за сон, напоенный запахом людского пота, за то, чем будешь завтра питаться и сколько вообще будет еды; оттенки стерты, имеет значение лишь грубая действительность, в которую погружаешься с головой.
Впрочем, возможно, это просто защита. Вынужденный считаться с «матерью-природой», человек делает вид, что подчиняется ее законам… Мы поочередно примеряем на себя роли: рабочего, крестьянина, простолюдина; лошадь с легкостью меняем на мула, мула – на осла, поскольку он надежнее, и, вконец огрубев и обленившись, скатываемся еще ниже: с вьючного животного пересаживаемся на вьючного человека.
Неужели, когда я вернусь, мне придется вдребезги разнести мои незыблемые чертоги, ударами сапога и плети… Что ж, если так, я их разобью! Но отсюда, издалека, моя фарфоровая комната кажется особенно прекрасной, и возвращение к ней – моя цель.
XII
О сандалиях и посохе я не скажу ничего нового – лишь то, что было уже когда-то прочувствовано, но потом отринуто и забыто. Эти непременные атрибуты ходока утратили практическую пользу, превратились в символы, во что-то вроде вотивных подношений от реального, украшающих обветшалые своды воображаемого. Они стали виньетками речи, омертвели. В них нет больше упругой движущей силы… Подобно упряжным лошадям, они тянут кибитки странствующих, кочевых слов: «бродяги», «паломники», «нищие», «отшельники»… Сандалии и Посох теперь подобны рубищу, старой ветоши, они лишены всякого благородства, а зачастую грязны и убоги. И мне захотелось вернуть им хоть немного прежней юной гибкости и окрыленности походки, ведь Сандалии намного лучше, чем таларии Меркурия, – они придают лодыжкам упругости, а Посох делает тело легче, принимая на себя часть его веса.
Посох должен быть длинным, легким и чувствительным. Но не гнущимся, как древко лука, а твердым и прочным. Слишком тяжелый станет обузой; слишком легкий – раскрошится как тростник, такая опора ненадежна. Посох следует держать за самый верх, так чтобы можно было без напряжения выставить руку, а затем, подавшись вперед, используя его как рычаг для поясницы, перенести вес тела. Однако Посох – больше чем просто опора при ходьбе. Он неизменный атрибут «библейских» образов, восьмидесятилетних старцев в длинных одеждах, которых любят изображать художники, основываясь, впрочем, на своих собственных представлениях о том, как должны выглядеть заправские ходоки… Но такова благородная сила посоха: он придает величия даже шаблонным позам на шаблонных картинках, и невольно пытаешься их перенять, ловишь себя на том, что тело будто само их копирует.
При подъеме на гору Посох всегда на шаг впереди, он прокладывает дорогу, ощупывает местность. Он вонзается в землю выше по склону. Он покоряет очередную высоту раньше, чем ее достигнет путник. Он уже обосновался на том рубеже, который путнику только предстоит взять, и манит его за собой, тянет вверх. По равнине он шествует в величавом ритме, шаг его вдвое шире человеческого, движения размашисты. Когда следуешь такой победной поступью, то всем телом ощущаешь протяженность пути и хорошо себе представляешь, как вышагивают Сильные мира сего. Не просто так епископ, идущий во главе процессии, отбивает шаг своим пастырским жезлом, не просто так выставляет его вперед, демонстрируя драгоценное убранство из камней и эмалей… Этот архаичный, пышный ритуал – отголосок безраздельной власти над паствой, которой обладала когда-то церковь. Но на каменистой дороге нет места звонкому металлу, золоту или бронзе. Посох путника должен быть сделан из дерева, и не из чего другого. Подобно тому как человек сделан из плоти и слюны, из сердца и крови, из костей и нежной кожи, из сознания и мышления, и не из чего другого.
Главное, чтобы древесина, из которой выструган посох, была плотной и гладкой, иначе он станет предательски ранить руку, что держит его.
Сандалии помогают стопам переносить вес тела, так же как Посох помогает это делать руке и бедрам. Сандалии – единственная обувь ходока. Они – квинтэссенция обуви как таковой: посредник между земной твердью и живым телом, давящим на нее всем своим весом. Сандалии, как и Посох, обладают символическим значением, но их образ менее аскетичен и наделен большей чувственностью. Они меряют собой пространство, шаг за шагом; благодаря им стопа, не страдая от боли, может исследовать местность ощупью. В отличие от всей прочей обуви, в них стопе вольготно, движения ее свободны и гибки, пальцы не скованы. Большой палец работает отдельно, остальные расходятся веером. Пятка плавно следует за лодыжкой. Можно надавить сильнее, если земля попытается ускользнуть из-под ноги или станет вдруг сопротивляться. Можно почувствовать, когда с горы начнет катиться камень, и за секунду до его падения отпрыгнуть в сторону.
К завязыванию и развязыванию тесемок на сандалиях следует подходить со всей
