поскольку мой воображаемый Город играет заглавную роль среди всех соперничающих с ним городов в окрестностях тибетских гор, я надеялся увидеть в нем отголоски того Тибета, что был некогда разграблен и раздроблен… Город этот китайский – не маньчжурский, не портовый и не какое-нибудь дикое, недавно завоеванное, поселение, ставшее вассалом Юга. Такой город я страстно желал увидеть все четыре месяца пути, и вот какой вижу на исходе этих четырех месяцев…
Город оживленный, густонаселенный, но не варварский; не слишком строгий в планировке, но и не слишком запутанный. Дороги вымощены большими плитами из нескользкого серовато-лилового песчаника, по ним приятно ступать и человеку, и лошади; торговые улицы полнятся шумом шагов, но быстрой ходьбе ничего не препятствует; выстроившиеся в бесконечный ряд богатые лавки исторгают из своих глубин шелка, разноцветные материи и ароматы, временами весьма необычные. Здесь обувь искусной работы с загнутыми вверх острыми носами; свиные окорока выставляют напоказ свои поблескивающие жиром, округлые бока; вот жгуты табачных листьев темно-бурого цвета; вот яйца в скорлупе устрашающего крапового оттенка, но куда более впечатляют лежащие рядом с ними чищенные замаринованные яйца янтарного цвета. Вот изящные безделушки из черненого серебра и голубовато-бирюзовых перышек; вот дубленная кожа, а рядом – еще сырые шкуры; старинные пояса и к ним – новенькие патронташи. Вот шапочки из лилового шелка, а вот сложенные один на другой отрезы шелковой ткани грубой выделки, продающейся на вес, – разноцветными колоннами возвышаются они на прилавках: серо-сизые, цве́та китайской зелени и граната. Дальше идут подобранные по оттенкам мотки ниток: от красного до белого – цвет как бы постепенно выгорает, подобно затухающему звуку струны на лютне, у которой медленно выкручивают колок… Всё это невероятное изобилие, товары и снедь, старательно разложено в витринах лавок и магазинчиков, стены которых выкрашены в благородные черно-золотые цвета. Поддерживающие крыши столбы покрыты темно-коричневым лаком, переливающимся от красноватого до почти черного оттенка; лак используют только местный, изготовленный в Чэнду…
По этим шикарным, наполненным трепещущими красками улицам, напоминающим торговые пассажи, передвигаешься будто по длинному и просторному коридору. Это не открытые всем ветрам, широкие, величественные проспекты Северной столицы и не тесные проулки Кантона, напоминающие сточные канавы; для украшения улиц Чэнду выбраны самые благородные краски: приглушенное золото поверх черного лака. Однако назвать этот цвет просто черным – значит не передать всех его нюансов. Он кажется черным лишь на первый взгляд, на самом деле это теплый, глубокий буровато-коричневый тон, на фоне которого сияет старое золото императорских династий. В этом золоте нет ни столичной помпезности, ни базарной дешевизны. В благородстве этих красок отражается вся могущественная сила Провинции. Ведь Сычуань – самая многонаселенная из восемнадцати провинций Империи, и ее столица Чэнду, где обитают местные правители, главы торговых и ремесленных корпораций, достойно противостоит Пекину, вбирая в себя всё лучшее, что чуждо Северной столице…
Расположенный в пограничье, Чэнду – это средоточие мирной торговли между вассальным Тибетом и тучной столицей Империи, но временами он превращается в рынок награбленного. Когда непокорный Тибет ведет себя благоразумно и снисходит до торговли, именно сюда он свозит свои товары, именно здесь происходит торговый обмен, хотя и весьма убогий. Когда же Тибет восстает, убивает китайских посланников, его жестоко карают, казнят бунтовщиков, и тогда в Чэнду стекаются трофеи – еще теплые, пропахшие благовониями святыни из ламаистских храмов и гомп[14]. И город на несколько месяцев превращается в сплошной рынок бирюзы во всех ее видах: от цельных плит и крупных самородков до ювелирных украшений и крошки. По улицам таскают диковинную тибетскую живопись: на кроваво-красном фоне изображены ужасающего вида похотливые десятирукие боги с ярко-голубыми нимбами, совокупляющиеся с блаженно раскинувшимися паредрами[15]. Солдаты с готовностью выменивают на медяки восхитительные драгоценные тибетские одежды, доставшиеся им ценой невыносимых лишений – страшного холода, когда даже снег казался спасением, нестерпимой жажды и голода, так что приходилось есть даже конскую сбрую. Они легко расстаются с вещами, назначение которых им неведомо и над которыми они глумятся: человеческие черепа в оправе из золоченой меди, некогда вместилища благочестивых мыслей, у них становятся плошками для питья…
Когда на город наконец опускается ночь, когда золото дня растворяется в плотном теплом сумраке, в котором лакированные темные фасады становятся еще темнее, когда зажигаются фонари, всё вокруг совершенно меняется. Нет больше мира с четкими очертаниями, на смену ему приходит тот самый воображаемый Китай, сотканный мною из неясных отголосков, проблесков света, ароматов, желаний, из страхов и влечений. В этом Китае, хорошо мне знакомом, заключено всё, что видит мой избирательный взгляд, способный создать мерцающее отражение виденного. Мой Китай состоит из поэтических строк и мелодий, он облачен в вечность, хрупок, полон недосказанности и дикой красоты…
XV
Долгая остановка в пути – унылое, серое время. А мне оно представлялось похожим на пребывание внутри золотистого, обитого мягкой ватой кокона, пребыванием в тепле после холода, в чем-то сливочном после терпкого и острого… Но оно оказалось самым горьким разочарованием из всех, единственным полнейшим разочарованием. Остановиться, зная, что потом придется снова отправляться в путь; распаковать сундуки, устроиться на временную стоянку, лишь для того чтобы дать передышку лошадям; потерять ежедневный темп, который обрел со временем и который стал таким же необходимым, как приливы и отливы для жизни обитающих на мелководье морских червей… Чувство досады тонет в гнетущем ощущении усталости, порожденном праздным покоем.
Река, пока ее подпирают высокие берега, бодро несет свои воды, прокладывая путь через ущелья, а достигнув устья, замедляет ход, становится тучной, разливается вширь. В неподвижных водах устья опускается на дно принесенный течением мутный осадок – частицы плодородной почвы, щебень, ил; он обогащает искрящиеся на солнце золотые пески отмелей, но совершенно без пользы. Кажется, что река очистилась. Но нет. Она умерла, исторгнувшись в море, она растворилась в его рассоле.
Вот так и путешествие, подобно низвергающемуся с гор потоку, вырвавшись на равнину и встав лагерем на долгий привал, замедляется, затухает, растворяется в тоске. Отстаивается и очищается. Теряет волю. Завтра всё еще нельзя будет продолжить путь? И очередной день становится тусклым, туманным, серым, пустым – он потерян. Поясница не ощущает привычный груз бодро пройденных сотен ли! Это уже не та усталость, что добыта усилием мускулов; теперешняя – результат нескончаемого томления, беспричинного уныния и апатии; такая усталость не сулит надежды на сон и не жаждет пробуждения.
Стоянка – это серая, унылая бездна, здесь Реальное и Воображаемое отделились друг от друга и зависли в неопределенности.
