Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Когда я закончил свой рассказ о Деттингенском сражении, зал был скорее похож на кладбище. Только один масон, самый глупый из всех собравшихся, осмелился открыть рот.

– Ну что ж, – заметил он, – по крайней мере, в памяти человечества навек останется великолепная атака Стюарта.

– Вовсе нет, – возразил я ему любезно. – Через несколько дней маршал Ноай, который был настоящим рыцарем, отправил послание Жоржулю Картофельный Куль и поблагодарил его за то, что он не стал уничтожать беззащитных солдат, которые сгрудились на берегу. На самом деле все было совсем не так: Стюарт не тронул их, потому что даже не знал, куда направлялся. Миновав теснину, убегавшие от врага французы повернули налево, к мостам. Но Стюарт ничего не видел сквозь свои темные очки или был слишком пьян, чтобы приказать англичанам тоже повернуть налево. Но, по сути дела, особо критиковать его не стоит: атаки тяжелой кавалерии – это яростный, мощный и безудержный шквал, который вскипает, воет и мчится вперед, пока кони не выдохнутся.

Больше никто не сказал ни слова. Масоны, казалось, были не столь возмущены, сколь поражены. На протяжении четверти века им говорили, что Деттингенское сражение – одна из славных страниц национальной истории. И тут вдруг перед ними является какой-то невоспитанный и бесчестный проходимец, любитель хереса, у которого не хватает половины лица, и рассказывает им, не стесняясь в выражениях, всякие обидные вещи: что их король был толстозадым болваном; что их войско оказалось в ловушке и вело себя подобно крысе; и что, наконец, этот король и его армия спаслись вовсе не благодаря собственным заслугам, а потому, что французский аристократ повел себя как своевольный воришка. Ах, и к тому же – что Стюарт, герой кавалерии, был просто подслеповатым пьянчужкой. Вы помните: за ужином надо произнести речь о морали! Возвысить дух! Масонам все это не слишком понравилось.

По прошествии времени мне стало ясно, что ловушку в этот вечер расставил мне Бэнкс, Джозеф Бэнкс. Это было в его стиле. Когда он пришел разыскивать меня в ямайскую таверну, ему, вероятно, уже было известно, что масоны выбрали своим новым обрядоначальником негодяя, который внушал больше отвращения, чем камень, убивший Авеля. Однако все обернулось против него.

Англичане, на мой вкус, слишком заостряют внимание на личной ответственности каждого, и Бэнксу следовало об этом знать. Поскольку именно он организовал званый ужин, масоны решили, что вся вина за столь скандальный вечер лежит на нем. О эти чванливые лицемеры: для них важно было не то, что они узнали правду, а то, что истина показалась им оскорбительной. После этого каждый раз, когда Бэнкс приходил на собрание масонов, на него сыпалось больше угроз, чем на поросенка, который случайно забрел в мечеть. Естественно, он меня ненавидел. Что может быть самым страшным наказанием для короля, лишившегося трона? То, что вдобавок его же считают виновником потери трона.

Но оставим в покое Бэнкса, Джозефа Бэнкса, на некоторое время.

* * *

Как нетрудно себе представить, мои отношения с масонами кончились в тот самый вечер, что, по сути дела, меня вовсе не огорчало. Но настоящий честолюбец всегда старается втереться в высшие сферы, чтобы процветать. А в шестидесятые годы в Лондоне люди этого круга собирались в так называемых философских и литературных клубах, и эти собрания устраивались в частных домах, если при этом выполнялись два условия: их хозяевам надлежало иметь много денег и быть невероятно тщеславными.

Один из таких кружков устраивала milady Гланстон, пятидесятилетняя вдовушка, богатая и знатная, которая увлеклась моей персоной. (Как вы можете догадаться, не без соответствующих усилий с моей стороны.) Если забыть об ужасных губах, размалеванных помадой с мышьяком, об отвислых грудях, по форме напоминавших баклажаны, и о ляжках, которые были толще и мохнатее, чем у вепря, можно сказать, что milady еще не потеряла своей привлекательности. Ну ладно, на самом деле ничего привлекательного в ней не оставалось, но Суви-Длинноногу надо же было на что-то жить, а эта сердобольная женщина приютила меня в своем дворце, словно я был несчастной осиротевшей мартышкой, и выплачивала мне солидное пособие, а взамен выставляла меня напоказ во время собраний своих знакомых. Иногда, чтобы ублажить мою благодетельницу, я пару раз с ней перепихивался.

А ты не возмущайся, пожалуйста! Моя дорогая и ужасная Вальтрауд, не строй из себя святошу. И кроме того, что мне оставалось делать? Отказать ей в этих плотских удовольствиях? В таком случае – как ты думаешь, сколько времени моя голова могла бы оставаться под ее кровом? Как смешно! О наши лицемерные времена, когда скорее обвиняют в низости и подлости бедняка, чем богача!

По правде говоря, я скоро вошел во вкус и наслаждался моим новым положением, несмотря на то что Гланстон нельзя было назвать чудом из чудес. В профиль ее лицо напоминало баранью морду, а плоть была такой дряблой, какой не бывает даже у осьминога, если оставить его дохлым под солнцем на целую неделю. Кроме того, она ужасно кашляла.

О этот кашель, ее непрекращающийся кашель. Гланстон кашляла без остановки весь день и всю ночь. Поначалу мне хотелось влепить ей пару пощечин, чтоб она заткнулась, но применить это средство не представлялось возможным. Всем заправляла она, и мне пришлось смириться с ее занудным кашлем, постоянным, как движение маятника напольных часов в салоне. По крайней мере, я убедил ее не сопровождать наши собрания своими концертами. Представьте себе, какой ужасный был бы конфуз! Какая-нибудь девица из хорошей семьи является с арфой под мышкой, мечтая показать свое искусство столь почтенной публике, но собравшиеся слышат только кашель milady, похожий на звуки, издаваемые крокодилом, который срыгивает гвозди.

На все остальное было бы грех жаловаться. Я могу быть интересным и, вероятно, даже блестящим собеседником, а если несколько цитат из классиков, парочка историй о варварах, населяющих сельву или пустыни, и рассказ о каких-нибудь приключениях доставляют удовольствие публике, почему бы и не удовлетворить ее любопытство? К тому же обычно в нашем салоне собирались лондонские буржуа, которые в жизни своей не видели ничего более экзотического, чем шотландские овчарки.

Жил я весьма неплохо. Благодаря Гланстон у меня водились деньги и было много свободного времени, поэтому я даже смог заняться созданием почтовой службы, которая работала по всей Европе и отвечала нуждам старых каталонцев в изгнании, разбросанных по разным городам и весям. Один из