по значимости среди детей и подростков место занимал тринадцатилетний Савелий – старший сын хозяев, под стать своему брату смуглый и черноволосый, он спал на полатях у печи, куда луч солнца не доставал никогда, но зато здесь было всегда теплее, чем еще где-либо в бревенчатом деревенском доме.
Одна комната, иногда называемая светлицей или горницей, имела земляной пол, низкие стены с крохотными окнами, дощатую дверь в сени. В самом центре ее стояла выбеленная деревенская печь – сердце сельского жилища, вокруг которого строилась вся жизнь проживающей здесь семьи. За перегородкой в углу располагался чулан. С другой стороны от печи, за плотной занавеской, была родительская спальня. Напротив нее стоял у окна обеденный стол. Возле него две длинные лавки, а у стены большой старый облезлый сундук с навесным замком. У входа в дом, в самом углу, размещалась кровать, на которой и спали в то солнечное утро лежавшие на ней рядом Алексей, Вася и маленькая Таня. Безмятежный сон последних ничем нельзя было прервать – до того он был по-детски крепок. А вот самому старшему пришлось сделать над собой усилие, время подъема пришло неожиданно, резко и не к месту. Пробуждение далеко не всегда бывает добрым, спать все равно еще сильно хочется.
– Алеша! – негромко позвала юношу тетка, приоткрывшая входную дверь и показавшаяся в проеме. – Вставать пора.
Юноша нехотя, тщательно скрывая свое недовольство от внезапного и так нежелательного пробуждения, поднялся с кровати. Потом с завистью посмотрел на спящих рядом малышей и поправил на них одеяло. Бросил взгляд на полати, где продолжал крепко спать Савелий, и вышел в сени.
Своей тетке Алексей полностью подчинялся и никогда ей не перечил, так как всецело зависел от нее уже больше полугода, как остался совершенно один, без родительской опеки. Волею судьбы он оказался в стенах теткиного дома, где имели место быть в череде событий и случайные совпадения, и крутые повороты того периода его юной жизни, на которые пришлось начало войны и ее первые месяцы, перевернувшие весь размеренный уклад жизни десятков миллионов мирных людей.
– Умойся. Потом молочко с хлебушком поешь, – сказала тетка, – и сходи прямо сейчас с Семеновной на дальний удел. Надо сегодня там пару ведерок картошки посадить. Пока не видит никто да Хряк не прознал.
Семеновной тетка называла свою престарелую свекровь, с которой проживала под одной крышей с первого дня оккупации деревни гитлеровцами. А прозвищем Хряк селяне наделили одного из самых крупных по телосложению и росту мужчин в округе. Он был сыном деревенского старосты и одновременно полицаем-изменником – прислужником немецких оккупантов.
Хряк не являлся коренным жителем, поскольку не родился здесь. Его семья перебралась в эти края во время коллективизации, в период образования колхозов. И, по словам некоторых селян, свои родные места они покинули не по доброй воле. Слыли кулаками, жили, по деревенским меркам, зажиточно, держали батраков, с которыми не ладили и жестоко обращались. А потому с новой властью не ужились, в колхоз не вступили и были вынуждены бежать в другие края, чтобы не быть сосланными куда-нибудь в Сибирь как враги народа. На новом месте им удалось прижиться, ассимилироваться, завести небольшое хозяйство. Они смирились с новыми порядками, приняли все условия новой жизни, начали работать в колхозе и со временем стали своими для всех. Про их прошлое в деревне постепенно забыли.
Высокий, плечистый, крупного телосложения, с широким лицом, с небольшим животом, непривычным для двадцатилетнего парня, старший сын семейства быстро был наделен селянами кличкой Хряк. Весь его облик соответствовал этому. А еще дополнялся особенным взглядом его крохотных, глубоко посаженных глаз, почти скрытых из-за длинной темной челки волос, свисавшей до самых бровей. Хряк редко на кого-либо смотрел прямо, словно одаривать людей взором было ниже его достоинства. Голову он держал высоко. При этом сутулился. Когда он просто стоял на месте, длинные руки его с огромными волосатыми кулаками свисали чуть ли не до самых колен. Такой облик человека в сочетании с его глазами и постоянно угрюмым выражением лица отпугивал всех и отдалял, препятствуя какому-либо сближению. С Хряком никто никогда не дружил, не общался, не пытался строить с ним хоть какие-то отношения. Сам он тоже на контакт шел неохотно, был нелюдим, предпочитал общаться только в кругу семьи. Если и смотрел на кого, то с брезгливостью, злобой во взгляде. Отпугивал от себя сразу, подчеркивая свое физическое превосходство габаритами тела и силой в руках.
Призыва на службу в Красную армию еще до начала войны Хряк избежал благодаря плоскостопию. Да и сам он не особо горел желанием служить Родине, а потому с удовольствием остался дома и продолжил трудиться на колхозной ферме – единственном месте в округе, где смог прижиться из-за своего скверного характера. Мобилизация его не коснулась. На фронт призывали тех, кто здоров. Да и председателю колхоза не годившийся для службы по возрасту крепкий мужчина в хозяйстве был нужен. Вот только из-за отсутствия лишних рабочих рук обязать того выполнять трудовую повинность больше, чем было раньше, ему не удалось. А когда весь скот с фермы был перемещен куда-то за пределы района, Хряк и вовсе отказался что-либо делать, как и все остальные члены его семьи. Фронт приближался. Красная армия отступала. В такой обстановке местные жители, вспомнив об их прошлом, не исключали, что те ждут прихода врага и установления новых оккупационных порядков.
Примерно так все потом и вышло. Хряк со своим отцом быстро нашли общий язык со ставленниками немецкой администрации и пошли к ним на службу. Его отца назначили старостой над жителями нескольких деревень, а сын добровольно вступил в ряды полиции. Положение бывших кулаков и врагов советской власти тем самым заметно улучшилось. Полномочия они получили большие, а потому держали в страхе все оставшееся местное население, состоявшее исключительно из стариков, женщин, детей и подростков. Мужчин в деревнях почти не было, так как все они были призваны на фронт еще в первые месяцы войны. А те, что остались, были увечными, больными или не подходившими по возрасту для службы в армии.
Тетка Алексея боялась Хряка, пожалуй, намного больше остальных полицаев и других прислужников новой оккупационной власти. Причиной тому послужил их недавний конфликт на колхозной ферме, где та работала бригадиром, а потом и вовсе ее возглавляла. Хряк все время не очень охотно выполнял ее задания или вовсе от них увиливал. А тогда и прямо отказался от порученной работы, чем в немалой степени разгневал ее. Дело могло дойти и до разбирательств у
