по-деревенски та самая двоюродная сестра его матери, к которой он шел едва ли не с самого утра.
– Иди к нам, Алеша. Мы тут, – замахала она ему рукой, подзывая к себе.
При этом на лице ее выступили слезы.
Юноша пошел в ее сторону. Сидевшие повсюду в амбаре люди расступались, освобождая ему дорогу, но при этом внимательно рассматривая его так, как рассматривают чужака на своей территории.
– Ты, наверное, к нам шел? А мы тут, как видишь, – заговорила женщина, указывая ему рукой на крохотное место у стены, где можно было присесть. – Германцы по нашей деревне еще вчера прокатились, осмотрелись по сторонам и уехали. А сегодня пришли снова. Злые такие. Во все дома начали заходить. Собак постреляли. А нас вот час назад сюда всех согнали зачем-то.
В это время где-то за снаружи послышались выстрелы и ударили несколько пулеметных очередей, которые заставили встрепенуться людей в амбаре. Сразу же заплакали маленькие дети, начали ругаться испуганные старики.
– А это вот у сельсовета бой идет. Наши селяне там красноармейцев видели. Они в лес хотели уйти, а немцы им не дали. Теперь вот стреляют.
Алексей от досады опустил голову. Его пренебрежение осторожностью стоило ему свободы. Вместо матери с сестрами он нашел неволю у врага, правда еще и с дальней родственницей в придачу. Оправдывал теперь он себя только тем, что наконец был не один.
Его двоюродной тетке было на вид лет около сорока. Точный возраст ее он не знал, но помнил слова матери, что та довольно поздно, по деревенским меркам, вышла замуж. Ее муж работал на машинно-тракторной станции, слыл деловитым и работящим, а еще непьющим. Считался хорошим хозяином и отцом. Примерно через месяц после начала войны его мобилизовали по повестке, и, где он находился сейчас, никто не знал. Рядом с теткой сидели и прижимались к ней ее дети: шестилетний мальчик и четырехлетняя девочка. Чуть поодаль находился старший сын, которому, как вспомнил Алексей, было примерно тринадцать лет. Копаясь в памяти, юноша пытался вспомнить, когда последний раз был у тетки в гостях, как звали ее детей и свекровь, которая сидела с другой стороны. Но прошло уже несколько лет, и он даже удивился тому, что двоюродная сестра матери так легко узнала его, едва только увидела у входа.
– Я маму ищу, тетя Рая, – тихо сказал он, обращаясь к родственнице. – Думал, что она у вас может быть. Поэтому сюда и пришел. А тут немцы!
– Не приходила она к нам, – ответила та.
– Тогда я вам досаждать не буду. Уйду сразу, как появится возможность. Или сбегу ночью. Попробую выбраться отсюда, – продолжил Алексей.
Его тетка задумалась и вдруг, изменившись в лице, нахмурилась, посмотрела на него жалостливым взглядом. Глаза ее наполнились слезами, губы затряслись.
– Нет, Алеша. Я тебя никуда не отпущу. Мне теперь надеяться не на кого, – затрепетала она, цепляясь в него руками. – Муж мой мобилизован. Брат тоже на фронте. Близких людей рядом почти не осталось. Родня только дальняя. Остальные все успели уехать до прихода германцев. Я тут одна со свекровью осталась да с детьми. Идти мне некуда. А мужика крепкого на хозяйстве нет. Да и ты не чужой мне. Никуда я тебя не отпущу. И пропадешь ты один. Вон даже не знаешь, где мать твоя. А куда пойдешь? Где искать ее будешь? Нет! Я тебя никуда не пущу. С нами останешься, что бы ни случилось.
Алексей стал возражать, но тетка Рая была настойчива. Плакала и уговаривала его остаться. Дети вторили ей. Самые маленькие тоже заливались слезами, подобно матери, и висли у него на руках, словно пытались удержать его возле себя одновременно и жалостью, и силой. Юноша сдался под их напором и обмяк.
– Ладно. Хорошо. Так и быть, останусь у вас на какое-то время. Поглядим, что дальше будет, – ответил он и опустил голову.
Глава 2
Яркий и тонкий солнечный луч, пробиваясь через оконное стекло и щель между расшитыми узорами занавесками, коснулся умиротворенного лица крепко спящего Алексея. По мере подъема небесного светила над горизонтом золотистая полоса света еще сильнее и настойчивее освещала его лоб, брови, веки и скулы, покрытые редкими веснушками. Наконец яркий солнечный свет заставил юношу пошевелиться. Где-то поблизости громко и пронзительно прокукарекал петух, заявляя всей округе о наступлении утра и начале нового дня. Промычала корова в хлеву, закудахтали куры. Алексей поморщился, борясь с ярким солнечным лучом, не дававшим ему досмотреть сон. Он почесал рукой нос, чмокнул губами, поморщился и повернулся на другой бок, не пробуждаясь, решив спать дальше вопреки всему происходящему вокруг него.
Юность брала верх над обстоятельствами. Истраченные днем ранее силы требовали восстановления и по природе своей могли это делать бесконечно долго. Сон одолевал молодой организм с невероятной силой, особенно в утренние часы, когда солнце только собиралось показываться над горизонтом. В это время сон невероятно глубокий, крепкий, сладкий. Пробуждаться именно в эти часы тяжелее всего. Сопротивление организма подъему будет огромным. А потому ему легче не противиться, а просто расслабиться и продолжить спать, что и делал семнадцатилетний молодой человек.
На широкой кровати рядом с ним лежали и так же крепко томились в глубоком сне мальчик и девочка. Они приходились ему дальними родственниками – детьми его двоюродной тетки. По давней сельской традиции за неимением лишних спальных мест в скромном по размерам деревенском доме детей часто укладывали спать вместе, а потому на одном ложе могли одновременно пребывать и два, и три, и даже четыре ребенка. Кровати занимали самые младшие в семействе, а также их родители, чье ложе отделяла от общего помещения широкая занавеска. На сундуках и лавках ночевали старики, положив на них перины. Полати под потолком, между печью и бревенчатой стеной, отдавались детям постарше и подросткам.
Алексею на попечение с недавних пор оставляли самых младших детей. А потому и спал он на одной постели с ними, часто ночью укрывал их одеялом, которое те постоянно скидывали с себя, как обычно делают дети. Первой, у самой стенки, ложилась спать младшенькая Татьяна – белокурая девочка с голубыми глазами, пошедшая внешностью в родню по материнской линии. Потом ложился ее старший брат Василий – темноволосый, смуглый, кареглазый, являвшийся едва ли не копией своего отца, в жилах которого текла цыганская кровь от деда. Место на краю кровати отдавалось Алексею – как самому возрастному из подрастающего поколения семьи, а потому способному присмотреть за младшими даже во время их безмятежного сна. Второе
