уши слона, свои скромные цветочки, которые осенью станут плодами кислыми, как лимон.
«Если все пойдет хорошо, — думал Емельянов, спускаясь по лестнице к морю, — обязательно прилечу еще раз в октябре».
Он выбрал место рядом с прибоем, которого, по сути говоря, и не было (море огромным языком лениво слизывало соль с прибрежной гальки), положил полотенце на камень, выпирающий из песка гладкой лысиной, и огляделся. Слева от него — на пляже санатория «Грузия» и справа — насколько хватало глаз, отдыхающие и «дикари» делали зарядку, купались, переодевались, смешно прыгая на одной ноге.
У берега море было темно-синим, с плавными складками волн, а там, где тень от гор уступала восходящему солнцу, резко переходило в изумрудное, и только на горизонте самая его кромка слепила глаза расплавленным серебром.
Емельянов с минуту постоял, рассматривая удивительные декорации, нарисованные природой, и, проваливаясь в песке, пошел к набережной, по которой каждое утро бегал свой километр (от дома служащих до Колоннады и обратно), потом купался, доплывая до буя, выделяющегося красной каплей на темно-синем море, растирался и шел завтракать, тут же рядом, в столовую второго разряда, названную каким-то умником «Алыми парусами».
Емельянов, не зная того сам, относился к людям «второй группы», которых немецкий физиотерапевт Ламперт охарактеризовал как лиц сильно и быстро реагирующих на внешние воздействия, склонных к увлечениям, больших энтузиастов. В науке они творцы новых дел, их «биологические часы» рассчитаны так, что они быстро восстанавливают силы и быстро устают, работоспособны с утра, веселы и добры, чувствительны и не мстительны.
Ростом Емельянов выше среднего, широкоплеч, русоволос, глаза карие. Еще в школе летчиков стал заниматься штангой и борьбой — и эти два вида спорта принесли ему гармонию мышц, а легкая атлетика и теннис дали ему стройность и легкость в движениях. Если бы ему кто-нибудь сказал, что он бережет себя, Емельянов, пожалуй, обиделся бы. Его дружок по фронту, Сашка Быстров, любит подтрунивать над ним: «Если уж и впрямь тебе неймется, Константиныч, так ты бы уж с пользой для народа бегал. Что тебе стоит забежать ко мне утречком, взять бидончик — и за молоком. Туда метров пятьсот, ну, там, понятно, бег на месте, пока очередь до тебя дойдет, и назад пятьсот. И тебе здоровье, и мне польза, а людям — в радость».
Подбегая к Колоннаде, Емельянов заметил двух женщин, одну из них он узнал сразу, и чувство неловкости снова сковало его. Он собирался было повернуть назад, но женщина, заметив его, окликнула:
— Игорь, где вы пропадали эти два дня?
Ничего не оставалось, как подойти и поздороваться. Женщину звали Наташей. В первый же день Емельянов заметил, что она, чуть полноватая, среднего роста, с красивыми чертами лица, обращала внимание не только мужчин, но и женщин. На пляже, где он увидел ее в первый же день своего приезда, она была в центре веселого кружка уже успевших загореть мужчин, на пристани у морского вокзала, где торговали вкусно пахнущими чебуреками, ее окружали все те же снующие, готовые ей услужить поклонники. Емельянов знал, что обаяние бывает сильнее красоты, так как красота не таит ничего неожиданного, а ум раскрывается понемногу, когда сам человек этого желает, и в той мере, в какой он этого желает. Она никогда не была одна. Вот и сейчас Наташа была с подругой. Ее подруга или знакомая (на море и то и другое достигается довольно быстро и забывается сразу же, как только поезд отойдет от перрона, увозя одно из составных этой формулы: «подруга — знакомая») явно уступала ей во всем: и фигурой, и лицом, и броскостью, когда уже удачно положенный грим, прическа, одежда не в состоянии заменить уходящую молодость. В общем, как говорится: ни блондинка, ни шатенка — а так — со второго двора, с Мещанской улицы. Он давно уже заметил, что красивые женщины, как правило, находят себе некрасивых подруг. Видимо, для контраста.
— А я вас искала все эти два дня, — сказала Наташа.
— Я ездил в Пицунду, — Емельянов не соврал, он действительно ездил в Пицунду, а наутро после той ночи, оставившей чувство стыда и неловкости, ушел купаться и загорать на городской пляж и даже обедал на вокзале, куда никто из отдыхающих днем, в жару, не забирался.
Они постояли минуты три, говоря о том, о чем говорят все отдыхающие в Гаграх, что цены на базаре сумасшедшие, что море в этом году холодное, что скука аспидная — пойти некуда, один кинотеатр на ремонте, другой фильм по три дня на экране держит: «В первый день посмотришь — два других делать нечего», что в ресторанах кормят плохо, что единственное место — «Варьете», в общем, глупость несусветная, не хватает только несчастной любви... Дальше должны были последовать два-три анекдота, но Емельянов, извинившись, стал прощаться.
— Я провожу вас, — сказала Наташа и, не обращая внимания на подругу, взяла Емельянова под руку.
— Так где же ты все-таки пропадал? — спросила она, как только они отошли.
— Неважно почувствовал себя и решил отлежаться, — соврал Емельянов. — Видно, выпил больше, чем следовало.
— Вот не сказала бы, — многозначительно посмотрев на Емельянова, улыбалась она, — Не знаю, как ты, я же этого не почувствовала. — И с усмешкой, от которой Емельянова передернуло, добавила: — Я на следующий день открытого купальника надеть не могла.
Познакомились они на море, а уже на следующий день уехали в Сочи и, вернувшись глубокой ночью, долго прощались, провожая друг друга от дома к дому. Так продолжалось больше недели, а два дня тому назад, заказав столик в «Варьете», Емельянов пригласил Наташу поужинать. За ужином, под настроение, Емельянов много пил, что с ним бывало крайне редко.
Жила она недалеко от морского вокзала в щитовом домике с отдельным входом и, когда они подошли к ее дому, пригласила Емельянова зайти к ней. В комнате было темно и свежо. Открытое окно выходило в сад. Ветка, зацепившись за раму открытого окна, заглядывала в комнату. Емельянов, как только они вошли, обнял ее.
— Тише, тише, Игорь, — просила она, не отталкивая его.
— Я люблю тебя, Наташа, — шептал Емельянов.
— Подожди, Игорь, подожди.
Емельянов потерял ощущение времени. Только под утро они заснули в объятиях друг друга на раскаленных, сбившихся простынях.
Но утро немилосердно.
Проснувшись первым, Емельянов долго разглядывал спящую Наташу, ее застывшую улыбку, чуть влажные уголки губ, и все это родило в нем
