сама, станут расспрашивать, требуя пикантных деталей, многозначительно подмигивать. Одно только Наташа знала твердо: если это все, то все окончательно. В жизни случалось ей знакомиться, но встречи эти были легкими, как мелкий, теплый дождик в яркий солнечный день. С первых же ее самостоятельных шагов жизнь сложилась неудачно. В восемнадцать лет, еще будучи студенткой техникума, выскочила замуж, прожила с мужем три невеселых года, полных взаимных подозрений и оскорблений, И так же легко, как и выходила, развелась.
Второй раз она выходила замуж, когда ей было двадцать шесть, и на этот раз брак не принес ей счастья. Вторым мужем был хоккеист из «Крылышек», здоровый, веселый бугай, смотревший на жизнь, как на хоккейный матч. Ей очень скоро стало известно о его похождениях, мир-то не без «добрых» людей. Оставшись одна, Наташа как-то особенно остро почувствовала отсутствие семьи, но все попытки создать новую оканчивались ничем: то она не могла полюбить, то ее не любили. И вот сейчас, за эту неделю, она впервые представила себе, что с этим человеком, почему-то обвинившим ее во всем, в чем и вины-то ее не было и быть не могло, она смогла бы счастливо прожить жизнь, отдавая каждый день их общему счастью.
А поезд, который увозил Емельянова, уже проскочил первый туннель и теперь шел по берегу моря.
Далеко в море, почти у самого горизонта, параллельно поезду двигался кораблик в сторону Сочи, и огонек на его мачте красной теплой точкой отчетливо отпечатался на темневшем небе.
ГЛАВА ПЯТАЯ
По утро пошел дождь. Аржанов проснулся от странного ощущения: кто-то за окном чистил большой ковер. И только ветер все расставил по местам, сломав прямые струи дождя, отбросил их на козырек окна. Аржанов, не открывая глаз, сжался под одеялом, представляя себе, как придется ему рано утром тащиться на станцию, ждать электричку в Москву, а добравшись до Москвы, снова мокнуть на платформе Ленинградского вокзала.
Он встал, убрал свое раскладное ложе — кресло-кровать, помахал руками, что надо было понимать как утреннюю гимнастику, и отправился в ванную.
Дом спал. В кухне тихо тикали настенные ходики с кукушкой, которая давно уже не куковала, а только ошалело выскакивала из своего домика, широко раскрывала рот и вместо «ку-ку» — издавала змеиный шип. По коридору шлялся, позевывая и потягиваясь, кот. Аржанов незаметно намочил кисточку для бритья и, не оборачиваясь, из-под руки обрызгал его. Кот подскочил на месте, фыркнул и припустился в кухню.
— Как маленький! Каждое утро — одно и то же. Тебе не надоело? — спросила жена, выходя в коридор.
— Ты его спроси, как ему не надоест одно и то же. Ведь знает, но каждое утро все-таки к ванной подойдет.
— У тебя большой опыт дрессировщика. В детстве отбивал хлеб у экскурсоводов в «Уголке», теперь этот несчастный кот...
— Тихон! — позвал Аржанов кота. — Иди мириться!
Из кухни вышел кот, крадучись подошел к двери, с минуту постоял, и только потом показалась его лукавая мордочка, Аржанов, видя его в зеркале, продолжал звать:
— Иди, я виноват. Больше не буду.
После этих обещаний кот важно вышел и сел в проеме двери. Лишь пушистый хвост выдавал его волнение.
Аржанов часто ловил себя на мысли, что отчетливо помнит то, что было давным-давно, но часто никак не может вспомнить, что было месяц назад. Память человека подвластна времени. Сквозь время, как сквозь таинственное сито, просеивается жизнь, и время сохраняет лишь значительное, опуская мелочи. Но что для человека мелочь, а что главное?
Аржанов помнит Воронеж, помнит подарок отца — двухколесный велосипед, помнит березовую рощу на краю заводского аэродрома, помнит отца, подлезающего под проволочное ограждение, помнит себя на его руках и сзади идущего красноармейца в зеленой буденовке. У крыльца их дома красноармеец остановил отца, что-то сказал ему, и отец пошел впереди красноармейца. Через час он вернулся, сказав, что был арестован за то, что подлез под проволочное ограждение аэродрома, вместо того чтобы выйти через проходную, как положено. Помнит его голубую форму летчика и пилотку с белым кантом. Было ему тогда всего четыре года. Как-то раз, когда отец был еще жив, он напомнил ему этот случай. Отец не поверил. Не может четырехлетний ребенок помнить такие подробности. Помнит он себя шестилетним, с мамой, в жаркой, душной Москве. Перед самой войной.
Каждый день, дождавшись десяти часов, он отправляется пешком от 2‑й Мещанской вниз по улице к «Уголку Дурова». Можно доехать и на трамвае, остановка как раз напротив дома, но ему нравилось идти пешком, надолго задерживаться у ворот пожарной команды, разглядывая красные машины, лестницы, блестящие каски, чем-то напоминающие шлемы типа «бургиньот» второй половины XVI века. Его на улице знают все: инвалид-сапожник кивает ему, как старому знакомому, мороженица, самый «главный пожарник» Владимир Митрофанович останавливает вопросом: «Так говоришь, «Воронуша»? Гляди ж ты?» — притворно удивляется Владимир Митрофанович. — Понятливый ворон».
В первом зале «Уголка» он ждет, когда экскурсовод с группой отойдет от клетки с зайцем, умеющим барабанить в детский барабан, и только тогда подходит к клетке.
— Здравствуй, — тихо говорит он ему.
Он может стоять у клетки часами. Тетя Нюша не торопит. Она уже привыкла к странному мальчишке. В «Уголке» тихо-тихо. Зала за два от него слышится голос экскурсовода. И когда голос экскурсовода совсем пропадает в анфиладах комнат, он просит:
— Заинька, побарабань, — и добавляет: — Я прошу тебя, заинька, побарабань.
Заяц смешно прыгает к барабану и, встав на задние лапы, оглушительно стучит, выбивая дробь.
— Ступай, ступай дальше, — говорит ему тетя Нюша, — вон уже новая группа поднимается. Освобождай клетку, — говорит она, как будто бы это он сидит в клетке, а не заяц. Не оглядываясь, он идет дальше. Ведь самое интересное ждет там, у крайней клетки, где сидит ворон. Он успел заметить, что ворон даже экскурсоводу не всякий раз отвечает на просьбы.
Однажды ворон на просьбу экскурсовода сказать: «Как тебя зовут?», отвернулся, и он, стоявший рядом с оградой, попросил его:
— Воронуша, как ты любишь, чтоб тебя называли?
Ворон посмотрел на него и вдруг отчетливо, растягивая слова, произнес:
— Во-ро-ну-ша, во-ро-ну-ша!
Это было так неожиданно, что даже экскурсовод, растерявшись, сказала:
— Мальчик, попроси его еще раз.
Польщенный всеобщим вниманием, срывающимся от волнения голосом он сказал:
— Воронуша, милый, скажи
