еще раз «Воронуша»!
Окружающие его со всех сторон посетители засмеялись. А какой-то дядька ехидно заметил:
— Ты ему не подсказывай, как его кличут. Пущай сам скажет.
Но ворон, понимая его состояние, слетел со своей жердочки и, ухватившись цепкими лапками за прутья клетки, просунул голову и громко, отчетливо произнес два слова, только два слова, которые он знал:
— Ворон-Во-ро-нуша! Ворон-Во-ро-нуша!
Триумф был полный.
Домой он летел на трамвае. Как у Гумилева:
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Никогда ведь ворон не говорил сразу два слова: «Ворон-Воронуша». Он-то это знал!
Но никому и ничего он не рассказал в тот день... В двенадцать часов Молотов объявил о начале войны.
Прошла целая вечность... В том доме, где он прожил целый месяц, теперь какое-то министерство, а тех, кому он так спешил рассказать о своем триумфе, уже нет в живых...
И вот однажды, взяв с собою сына, поехали они в «Уголок Дурова», отстали от группы, и теперь он стал за экскурсовода. Подойдя к клетке, Аржанов рассказал ту самую историю, которую он не успел рассказать взрослым в тот летний уже военный день. Выслушав его, сын тихо попросил:
— Воронуша, милый, скажи «Воронуша»!
Ворон повернулся на его голос, замер и вдруг отчетливо произнес:
— Ворон-Воронуша! Ворон-Воронуша!
— Папа, папа! — закричал сын. — Это твой ворон!
Тисками сдавило сердце.
Растираясь полотенцем, Аржанов пошел на кухню.
— Дождь не перестал?
— Как из ведра! — ответила жена. — Что вскочил в такую рань?
— Сам не знаю. Дождь, наверное, разбудил.
— Ты когда вернулся?
— Первый час шел. Погода была хорошая. Правда, облачная.
— Вчера дождь обещали.
— Рыбу-то видела?
— Какую рыбу?
— Какую?! Двух зеркальных карпов по килограмму каждый!
— Ну-ка, ну-ка, — она поставила чайник на газовую конфорку и открыла холодильник. — Где же ты таких красавцев купил? — спросила она.
— Ку-пил?! — возмутился он. — Поймал.
— Только не надо. Без этого, пожалуйста, — твердо сказала жена.
— Не ве-ришь?! Хорошо! А если справку покажу?
— Там еще и справки выдают?!
— Честное слово, поймал. Четырех карпов. Двух съели, — взмолился он.
— Со своим котом? Ночью? Сырых?
— Ла-дно. Где мои штаны? Куда ты их засунула?
— Ты вспомни, может, ты без штанов вчера приехал?
Аржанов бросился искать свои джинсы и, достав из заднего кармана смятую бумажку, протянул жене:
— Читай, читай.
Она села, разложила бумажку на кухонном столе и, разгладив ладошкой, прочла:
— Колхоз «Коммуна». А я что говорю: купил в колхозе двух карпов.
— Поймал я их! Поймал! Правда, на колхозном озере, но сам поймал. На удочку.
— А удочки где?
— В коридоре стоят.
— Нет там никаких удочек.
В коридоре удочек не было. Только сейчас он вспомнил, что оставил их в саду.
— Забыл в деревне. Ладно, пусть купил. Поедешь с нами, сама увидишь.
— С кем это — с вами?
— Емельянов из отпуска вернется, уговорю на машине съездить.
Через час Аржанов вышел из подъезда и, раскрыв зонт, с минуту постоял на крыльце, привыкая к сырости. Мокрый ветер грубо его обыскал.
У винно-водочного склада Яшка разгружал машину, плотно уставленную ящиками с вином. Над складом была прибита вывеска без начальной буквы, подчищенной кем-то из грузчиков ради озорства — «...ино-водочная база».
В подвале, где разместился склад, в годы войны было бомбоубежище. До сих пор сохранилась надпись со стрелкой, ведущей в подвал. Даже многократная побелка ее не скрыла.
Заметив Аржанова, Яшка опустил ящик с вином на мокрый асфальт и сообщил:
— Третью за утро разгружаю. Портвейн. На вес золота.
— Летный день! — догадался Аржанов.
— Возьми бутылочку, — предложил Яшка, — вечером не пробиться. Получка.
— Все три машины уйдут? — не поверил Аржанов.
— Слону дробина, — хмыкнул Яшка.
— Нет, Яшка. Поеду. Мне пора.
— Ну, валяй, коли так.
Семья Аржановых приехала в поселок Стаханово перед самой войной. Четыре каменных дома, щитовые бараки, продуваемые насквозь, небольшой лес, за лесом хлюпкое, нетопкое болотце с веселой речушкой Пахрой, сейчас заросшей тиной и осокой, а чуть дальше — Москва-река. За рекой деревня Чулково с церквушкой, кем-то поставленной там, где земля встречается с небом, потому и в пасмурный, и в ясный день отчетливо видны две ее луковки. Деревня, когда смотришь с опушки леса, представляется сказочной, ершовской деревенькой, «где мужики живут богатые, гребут жемчуг лопатами. Кому вынется, тому сбудется, не минуется...»
В первые пять месяцев войны церквушка послужила удобным ориентиром для фашистских бомбардировщиков, веером расходившихся от ее луковок бомбить ЦАГИ и испытательный аэродром, на котором до войны летал летчиком-испытателем его отец. Уже после войны, вернувшись в середине 1946 года, отец показывал Аржанову схемы, которые нашел в бумагах штаба эскадры люфтваффе, базировавшейся на аэродроме в Инстербурге под Кенигсбергом. На схемах тонким рейсфедером были нанесены: и сам поселок, и небольшой лес, густой до войны, и болотце с речушкой Пахрой, и Москва-река, и деревня Чулково, что стоит на бугре, и церквушка, кем-то поставленная там, где земля встречается с небом, потому и в пасмурный и в ясный день так удобно служившая ориентиром.
Школа, в которую Аржанов должен был пойти учиться, была передана под эвакогоспиталь с четырехзначным номером полевой почты 2948. Кто-то, ради красного словца, сказал: напрягите память, и вам обязательно захочется что-нибудь забыть.
Ничего не хочет забывать Аржанов: ни барака, в котором расположилась школа, ни своего первого портфеля, сшитого мамой из серой холстины, ни третьей переменки, на которой приносили в класс кусочки черного хлеба, посыпанные сахаром, ни азартной игры в перышки.
О, это была не просто игра, это был заработок! На рынке десяток перышек можно было выгодно обменять на четвертушку хлеба или на целый брикет жмыха. Мечтой каждого было заиметь перо «рондо». «Рондо» перо плоское, устойчивое, как утюг, и редко переворачивалось на «спину». Зато поднятый широкий носик высоко подбрасывал вражьи перья. Имеющий «рондо» мог смело пускаться на все тяжкие и нетяжкие. На
