нос и губы. Аржанов не плакал. Выволочка, которую устроил ему Туляк, сослужила добрую службу. Никогда больше, даже взрослым, Аржанов не испытывал судьбу в азартных играх. Вот уж воистину: да сгниют плевелы, дабы проросло зерно.
А заклятая «веревочка» долго еще не уходила из их жизни. Рыжий, который был посмекалистей их, стал часами простаивать рядом с безногим, постигая все премудрости и тайны игры. И как ни старался безногий отвлекать внимание играющих прибаутками и частушками, Рыжий все-таки усмотрел, что если набрасывать петельки справа налево, то серединное кольцо обязательно затянется на пальце, а если слева направо, то соскальзывают все три. И, вооружившись веревочкой, открыл во дворе собственную игру. Но тайна «веревочки» не могла жить долго. И скоро весь двор повалил на базар играть с безногим. Не выдержав нашествия, под улюлюканье и свист пацанов, положил инвалид на колени мешочек с махоркой, сунул «веревочку» в карман телогрейки и укатил на другой базар. Говорили, что долго еще играл в Перово, пока и там не закрыли барахолку.
Вспоминая годы войны, Аржанов приходил к выводу, что, по сути, негласные законы двора формировали его характер. Наивысшей мерой — ребячьим бойкотом карался тот, кто выдавал товарища, рабски прислуживал и заискивал перед сильным, ради собственного благополучия и корысти не защищал слабого, не ценил дружбы и не готов был помочь, отдать последнее товарищу, если тот в этом нуждался. Двор научил его радоваться малому, предчувствовать удачу, если рядом стояли друзья, искренне верить, что только добро вознаграждается сторицей.
На этих законах и было замешено дворовое братство.
По-разному сложились их судьбы после войны.
Рыжий, отслужив в авиации, где дармового спирта было больше, чем талой воды по весне, уехал из поселка в поисках «красивой» жизни. Аржанову рассказывали, что видели его в Норильске с обмороженными руками, таскавшего грузы на складе транзитных перевозок.
Эмка утонул, переходя по льду реку с мешком мороженой картошки в далеком и голодном сорок седьмом.
Его сосед Витька Муравьев, дворовая кличка «Мура», за кражу сел на шесть лет, вышел по амнистии через четыре года и снова угодил в тюрьму.
Нет, ничего не хочется забывать Аржанову, хотя то немногое, что он помнит, не отнесешь к понятию — счастливое детство...
А дождь, зарядивший под самое утро, и не думал переставать: почти утихал, стоило лишь электричке отойти от станции, и с яростью начинал хлестать, как только поезд начинал тормозить, подходя к очередной. Скорость электрички как бы смазывала дождь со стекол. Аржанову это показалось веселой игрой, и, неожиданно для соседа, он рассмеялся. Ни мокрые ботинки, ни брюки, вымокшие до колен, пока он шел на станцию, ни сам дождь, который подкараулит и Аржанова, как только он выйдет из поезда, ничто теперь не могло изменить его настроения.
День обещал быть хорошим.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Метеослужба сообщала: сегодня и в последующие дни — низкая облачность, видимость 800 метров, ветер северо-западный, порывистый, временами до сильного, дождь.
На третью полосу, вынырнув почти у самой земли, приземлился транспортный Ил‑14. Разбрызгивая лужи, прокатился до середины полосы, взвыл моторами и, развернувшись влево, пошел к месту стоянки. Винты уже вращались вхолостую, когда бортмеханик спустил лестницу на бетонную полосу.
Емельянов дождался, пока вылезут летчики, и, посмеиваясь, наблюдал, как они припустились к ближайшему ангару.
Он приехал на аэродром первым и теперь в комнате летчиков дожидался звонка. В соседней комнате молодой парень, только-только окончивший школу летчиков-испытателей, с увлечением пересказывал содержание французской кинокомедии «Ограбление по-французски», которую ему удалось посмотреть в ВТО. Через слово он заходился от смеха, и понять, о чем фильм, было трудно. Емельянов все-таки уяснил, что главный герой фильма становится невольным участником ограбления парижского метро, где сам работает билетным контролером, причем ограбление происходит точно по сюжету повести, им же и написанной.
Усмехнувшись, Емельянов подумал, что, видимо, стареет, если все чаще вспоминает время, когда он, после фронта, придя на аэродром, застал вот в этой самой комнате старейших летчиков-испытателей, которые могли так, между прочим, сказать: «А вот помню, в Борисоглебске, в 23, Чкалов мне говорит...» Особенно любил он слушать Владимира Васильевича Садовского, веселого, обаятельного человека. Участник гражданской войны, обладатель двух мировых рекордов высоты, участник боев в Маньчжурии, Владимир Васильевич был легко ранимым человеком.
От воспоминаний Емельянова отвлек телефонный звонок. Он бросил взгляд на летное поле: по полосе шла черная «Волга», разбрызгивая лужи. «Машина Шатрова», — подумал Емельянов и снял телефонную трубку.
— Игорь Константинович? — спросил женский голос.
— Он самый, — ответил Емельянов.
— Вас ждут в седьмой лаборатории.
— Хорошо, иду.
...На три года пережил свой летный век Садовский. В пятьдесят три ушел на пенсию... Но не захотел уйти с аэродрома. Когда медики проставили в графе о годности гаденькое словечко с приставкой «не», пошел работать инспектором по технике безопасности. С того дня больше ни разу не зашел в комнату летчиков-испытателей. Как отрезал.
Виделись они редко. Раза два, правда, встречал Емельянов Владимира Васильевича на стоянке. Тот возился с мотором своей «Волги». Даже друг другу руку пожать не смогли — по локоть у Садовского была в масле. «Как летается?» — спросил Садовский. «Летается», — ответил Емельянов. И все. «Ну, бог в помощь, — пожелал Владимир Васильевич. Емельянов же, садясь в машину, спросил так, без всякой цели: «А живется-то как, Владимир. Васильевич?» — «Как мой внук говорит: «Кто бумажку сэкономит, тот прославит детский сад». Не живу, а мучаюсь», — и засмеялся. Емельянов вывел свою машину из ряда и, помахав Владимиру Васильевичу, уехал.
Еще раза два-три виделись. Но все мельком. Поговаривали, что стал Садовский пить. Летчики не верили.
За месяц до смерти Садовского позвонила ему Ада Аркадьевна, жена Владимира Васильевича, и попросила приехать. Вечером, после полетов, Емельянов поехал в Москву, прихватив по дороге бутылочку «армянского». Коньяк они не выпили... Владимир Васильевич лежал в постели (в больницу ехать категорически отказался) с подозрением на микроинфаркт. Рядом с кроватью Ада Аркадьевна накрыла столик. Они пили чай и вспоминали годы, когда Садовский летал. «Знаешь, — сказал он ему, — закрываю глаза и вижу все свои полеты: на Р‑5 и на «ишачках», и как воюю, и как испытываю. Только ни разу не приснился мне сон, как разбиваюсь...» И сказал он это так горько, что Емельянов даже вздрогнул. «Нашел о чем жалеть, Владимир Васильевич». — «Игорь, Игорь... Глупо, конечно, жалеть, что не разбился, только
