заре телевидения были лучше тех, которые приходилось готовить ему самому. Совсем нет. С каждым годом телевидение переставало быть любительским. Его сменял суровый выверенный профессионализм, но с его приходом телевидение неожиданно потеряло свежесть. Куда-то ушли и интерес, и живость, и аромат ежесекундности происходящего.
Только спустя много лет телевидение снова вернулось к «прямому» эфиру. И это было замечено сразу, пресса с восторгом заговорила о новом дыхании.
Аржанов был сторонником эволюции и лучшим администратором считал время. Он был твердо убежден, что люди сомнительных достоинств, прибитые к настоящему творческому делу некой приливной волной, той же волной будут унесены, когда наступит отлив. Но наступали отливы, которые именовались «конкурсами» (или скромно и незначительно — «пересмотром штатного расписания», или того проще и короче — «сокращением»), и уносили они не только тех, кто обладал сомнительными достоинствами, но и людей несомненных творческих качеств. Видимо, отливы, которые подтверждали основные принципы эволюции, были настолько сильными, что слабым не хватало сил с ними бороться.
— Ну как?
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Уволили, потому как это улучшение. Но при этом обязательное сокращение, одновременно — и умножение с постоянным накоплением при общем уплотнении, потому что улучшение ведет к вырастанию, и размножение при минимуме преодоления и урезания, с учетом соотношения, к новому возрастанию.
— Что за бред?
— Не бред. Примерно так мне объяснили, что со мною произошло.
— Что же теперь станешь делать?
— Надо подумать.
— Теперь-то что думать?
— Вот теперь-то и надо думать. Все только начинается.
— Что начинается?
— Жизнь.
Аржанов и сейчас помнил этот разговор, как будто бы был он только вчера, хотя Виктор Румянцев давно уже не работал на телевидении. Одни говорили, что он уехал из Москвы, другие видели его на Мосфильме. Вторым режиссером. Так или иначе, но, начиная жизнь, его товарищ не пожелал сохранять старые связи. А в тот жаркий осенний день Аржанов посоветовал ему обязательно переговорить в кадрах, наивно полагая, что должны же люди понимать друг друга.
— Работу нашли?
— Нет.
— Надо искать.
— Конкурс проходил с нарушениями.
— Конкурс?! Да что вы! Все правильно.
— Так ведь никто не смотрел работ, списки не были вывешены, не было публикаций и объявлений о конкурсе, не было даже ни одного заявления!
— Послушайте, Румянцев, вы же не прошли конкурс, при чем же тут заявления?
— Это же главное в творческом конкурсе! С кем же я тогда соревновался?
— На ваше место идет очень хороший режиссер.
— Так ведь заявление этот хороший режиссер подал после конкурса и в другой отдел. Выходит, меня просто сократили под видом творческого конкурса. А если сократили, то и основания должны быть другими, и называется это иначе.
— При чем тут названия? Как бы ни называть, но конкурс вы не прошли.
— Вот уж нет! Это как раз главное?
— Все уже произошло, все закончено.
— Что вы! Только начинается!
— Что именно?
— Жизнь!
А во время их разговора рвались подписывать отчеты, заявления. Одним словом, жизнь била ключом. И понял Румянцев, что главное в этой жизни — не уставать. Около месяца писал он письма в разные инстанции, кому-то что-то доказывал, просил, требовал, предлагал смотреть его работы, а потом... успокоился. То ли осень на дорожках Донского монастыря, где он проводил свободные от работы дни, успокоила его, то ли просто жизнь властно потребовала своего продолжения. А прожитое? Да что там! Предисловие к судьбе.
На телевидение Аржанова привел старый друг отца, Алексей Васильевич Тимофеев. В годы войны Алексей Васильевич, работая корреспондентом Совинформбюро, несколько раз приезжал в полк, которым командовал отец. Они подружились и сохранили отношения до последних дней жизни отца. Тимофеев никогда не навязывал своей воли Аржанову, но и не оставлял его без внимания.
Однажды поручили Аржанову готовить передачу о творчестве Михаила Аркадьевича Светлова. Основную часть передачи записали на юбилейном светловском вечере. В середине вечера в президиум передали письмо Вениамина Александровича Каверина. Председательствующий попросил разрешения у Михаила Аркадьевича огласить письмо.
Светлов согласился.
Каверин в письме писал:
«Я завидую не только таланту Светлова, но и его удивительной скромности. Он, как никто, умеет довольствоваться необходимым».
Светлов немедленно возразил:
— Мне не надо ничего необходимого, но я не могу обойтись без лишнего.
В зале засмеялись.
При редакторском просмотре Алексей Васильевич Тимофеев посоветовал отказаться от этого фрагмента. Присутствующие на просмотре стали убеждать его, что жалко вымарывать веселый эпизод, что именно в этом месте хорошо снята реакция зала. Но старый редактор по-прежнему стоял на своем, считая, что делает телевидение недобрую услугу Вениамину Александровичу, который, видимо, забыл шекспировского «Короля Лира»:
...Дай человеку лишь то, без чего
Не может жить он, — ты его сравняешь
С животным...
А вот Светлов, помня эти строки, немедленно среагировал: «Мне не надо ничего необходимого, но я не могу обойтись без лишнего».
Аржанов стал горячиться, не соглашался и даже раз, в пылу, забывшись, сказал Алексею Васильевичу что-то очень резкое, обидное.
— Можешь оставить. Только не надо, Аржанов, работать по принципу: умный не скажет, дурак не поймет. И особенно на телевидении, где аудитория в сотни раз больше, чем в театре, кино, у любой из газет!
Так и разошлись после просмотра, ничего не решив. А утром в, редакцию позвонила дочь Алексея Васильевича: ночью у Тимофеева был сердечный приступ.
Скорее, чем следовало, понял Аржанов, что познавать мнения значительно легче, чем факты. И слишком поздно понял, что самое важное находить место фактам в системе мнений.
Незаметно его замаяла жизнь, а постоянная боязнь не ошибиться в общении с теми, кто был выше его по служебной лестнице, не прозвенеть, ибо и этим не сам распоряжается человек, а невидимые, кем-то управляемые колокола отгремят, когда придет время, навела его на мысль, что естественность на самом деле запретна, и он успокоился, стал таким, как были все, кто окружал его. По характеру Аржанов принадлежал к числу людей, кто в двери входит последним. Его смущали те, кто умел взять от жизни больше, чем им было отпущено, потом стал завидовать и ревновать, а
