когда попробовал сам расталкивать локтями, быстро убедился, что слаб для этих «железных» игр. Попытка сломать свой характер не прошла для него бесследно: что-то сломалось внутри его самого и требовало починки. Он как бы потерял чувство гравитации, стал легче, чем надлежало быть человеку. К счастью, его притягивали люди цельные, сильные, излучающие энергию, как печь — тепло. Они умели держать слово даже тогда, когда это было вредно для них и когда исчезали причины, заставившие их дать обещание, они не меняли своих мнений и оценок даже тогда, когда менялись времена. И каждая встреча с ними помогала Аржанову постепенно вновь обретать себя.
В камере хранения, куда он спустился, чтобы оставить свой портфель (на студию перестали пускать с сумками и портфелями, видимо, было решено окончательно покончить с утечкой сценариев), его окликнула Наташа:
— Аржанов, что нового в редакции?
— Где так загорела? — вместо приветствия воскликнул Аржанов. — У нас дожди льют: что ни день, то ливень. А ты — чернее черного!
— Вот и работай с вами! Человека целый месяц не было на работе, и никто не хватился? Я ведь только вчера вернулась из отпуска.
— Где отдыхала?
— В Гаграх!
— Это прелесть! Мы с женой года два назад отдыхали там осенью. Подбросили сына бабушке и махнули на месяц. Сняли комнату во дворе санатория «Грузия», купались на пляже старой Гагры, ели в столовке с таким многообещающим названием «Алые паруса». Здорово, скажу тебе, отдохнули!
— Вот и я хорошо отдыхала. И «Грузия» стоит на том же самом месте, и столовку никто не переименовал, и море то же самое.
Они поднялись по ступенькам, предъявили свои удостоверения милиционеру, стоящему при входе, и, перебивая друг друга, ни на кого не обращая внимая, пошли к лифтам, каждый вспоминая, как он отдыхал в Гаграх.
На телевидении, Аржанов это давно заметил, редко кто обращает внимание друг на друга. Все куда-то спешат, на ходу обмениваясь новостями, и только фотографии в черных рамках задерживают на несколько секунд. Опечалит грустная мыслишка светлый лоб: «А я когда?!», но сильные жизненные соки разом смоют с чела промелькнувшую грусть — и полетел дальше, яростно споря о разных там трактатах, записях, ОТК, ПТС, ПВС... Как будто бы только в этом и заключается смысл жизни. Здесь и на женщин внимания не обращают. Так только, в первые дни. А потом не замечают. Может быть, поэтому так много и работает незамужних, разведенных? Приходит милая, розовая мордашка, но завертит, запуржит телевизионная суета, глядишь, лет через десять и не узнать: стоит этакий кавалерист в джинсах, с обязательной сигаретой, и сыплет словами, которые несведущий в «телевизионной специфике» и со словарями не поймет.
Они поднялись на свой этаж, постояли у редакционной доски, просматривая последние приказы, которых Наташа не могла знать, а Аржанов, зная все, чем жила редакция, никогда не читал их, и у двери Наташиной комнаты кивнули друг другу.
На столе Аржанова ждала записка: «Жду тебя в студии. Из Киева вернулся Гришка, привез тебе Гоголя. Книги в столе. С тебя шесть р.». Аржанов открыл стол и достал сверток. Два томика Гоголя он спрятал в шкаф и запер его ключом, потом разгладил рукой газету и, перевернув, стал читать на последней странице заметку о спорте. Дочитав, обратил внимание на колонку справа «Бывшие фронтовики разыскивают однополчан». Пробежав глазами, вдруг остановился — «...старшину Горина Агафона Борисовича...» Горина?.. «...старшину Горина Агафона Борисовича...»
Теперь Аржанов уже читал внимательно.
«Бывшие фронтовики разыскивают однополчан:
Вечерко Иван Иванович из Винницы — друзей по 154‑й отд. роте связи.
Зайцева и Перегудова ищут ком. роты Сидоренко («храню наше фото у д. Рукойник в Литве»).
Иванов Михаил Федорович из Воронежской области — товарищей по минбригаде Бронштейна, Якова Кравчука, Дыбенко Петю.
Белоус Федор Романович из Саратова — товарищей по разведроте 206‑го Краснознаменного стрелкового полка, 3-й Белорусский фронт, старшину Горина Агафона Борисовича, капитана Кустова, молодого солдата, что в августе 1944 года первый раз ходил в разведку («ни имени, ни фамилии не помню»).
Александров Леонид Андреевич из Грозного — товарищей по отделению разведки 1‑й батареи 116‑го гаубичного арт. полка — Солодовникова Ивана Егоровича, в январе 1944 года был в 1830 госпитале легкораненых в поселке Езерище Витебской области, Жука Михаила Никифоровича, по ранению находился в марте 1943 года в эвакогоспитале 1562 и 1279»...
Аржанов отложил газету и подумал: «Бросить бы сейчас все да махнуть к Горину. Но нет, к Горину он съездит не скоро. А если попросить Емельянова? Ну что ему стоит? На машине часа за полтора и добрались бы. Но удобно ли просить его? А если все-таки рассказать?» — И Аржанов, с минуту поколебавшись, набрал номер.
— Вас слушают, — ответил ему голос.
— Простите, Емельянов вернулся из отпуска?
— Да, вернулся.
— Попросите его к телефону.
— Емельянов будет часа через три. Что передать?
— Нет-нет, ничего. А впрочем, передайте Игорю Константиновичу, что Аржанов позвонит ему вечером.
По дороге в студию он заглянул в приемную, где Наташа, обживая свое рабочее место после отпуска, расстилала на столе чистую газету.
— Порядок наводишь? — спросил он.
— Совсем на солнце выцвела.
— Ругаем лето, зима придет, будем вспоминать.
— Так всегда, — согласилась она. — Ты сегодня допоздна?
— Да нет, запись закончим — и свободен. Слушай, будут меня искать, так я в тринадцатой.
— Кому ты нужен...
— Да так, на всякий случай.
А в студии ставили свет.
Силантий Фомич Нещекаев, старший смены осветителей, как он сам о себе говорит — «мужчина пенсионного возраста», крепко сбитый, спокойный и добродушный человек, отойдя вглубь студии, неспешно подавал команды двум осветителям.
«Дети солнца», как зовут осветителей на телевидении, удивительно похожие друг на друга пышными шестимесячными прическами «под Леонтьева», вылинявшими джинсами и одинаковыми, одновременно купленными серыми в светлую елочку (самый модняк!) свитерами, так же неспешно, как вареные, двигались по площадке с длинными шестами в руках, которыми направляли железные шторки софитов, уменьшая, суживая луч или, наоборот, раздвигая, увеличивая освещенность на площадке. До начала записи чуть меньше часа, операторы в студию еще не подошли, и спешить особенно некуда.
— Петюня, двадцать шесть прижми! — командует Силантий Фомич.
Петюня идет по студии, постукивая своим посохом, и, задрав голову, долго ищет двадцать шестой софит.
— Быстрей нельзя? — спрашивает Силантий Фомич.
