— Служенье муз, Фомич... — встревает Витюня.
— Знаю, что не терпит, — спокойно прерывает его Силантий Фомич. — А ты ступай, тридцать второй разожми.
— Не могу, — заявляет второй осветитель, не двигаясь с места.
— Почему?
— Высоко. Не достану.
— Опустим, — говорит Силантий Фомич, направляясь к пульту. И уже от пульта спрашивает первого осветителя: — Нашел, подросток?
Двадцатидвухлетний подросток, наконец-то разыскав двадцать шестой софит, кивает головой.
— Что стоишь? Прижми.
— Так хорошо? — спрашивает Петюня, постучав шестом по щекам софита.
— Чуть-чуть еще, — просит Силантий Фомич. — Вот теперь хорошо. Пойди, поищи семнадцатый, найдешь, направь на меня, — говорит он и, нажав на пульте кнопку тридцать второго, смотрит, как софит опускается над головой второго осветителя.
— Достанешь? — спрашивает он Витюню.
— Теперь достану.
— Разжимай.
Аржанов, с минуту постояв у входа, подошел к Силантию Фомичу.
— Сережа не заходил? — спрашивает Аржанов, здороваясь со старшим смены.
— В аппаратную пошел.
— Успеете? До начала минут тридцать осталось.
— Успеем, — успокаивает его Силантий Фомич. — Хлопцы у меня моторные.
— Может, перекурим? — предлагает Витюня.
— Стой, где стоишь, а то я тебя потеряю! — приказывает Силантий Фомич.
В это время из аппаратной, что находится над студией, гремит голос звукорежиссера:
— Баба Поль! Слышишь меня? Посчитай со второго.
— Петя, подойди ко второму микрофону, посчитай ему, — просит Силантий Фомич. — Слушай, Аржанов, сокращение у вас большое?
— Это не сокращение, Фомич, а аттестация.
— Один черт, что сокращение, что аттестация. Нас на заслуженный отдых, а вас под аттестацию. Мой Алешка рассказывает, у них в «Говорит и показывает Москва» раньше на девять полос было восемь человек, а теперь сорок. Чего их переаттестовывать? Одна машинистка была, и та на договоре, теперь их четыре, две машины, главный пятьсот ломит, а прибыль та жа.
— Посчитает кто-нибудь или нет? — снова гремит голос звукорежиссера.
— Петь, я ж просил тебя!
— One, two, three, — начинает считать Петюня.
— Дальше давай! — требует звукорежиссер.
— Дальше не помню, — сознается Петюня.
— Тогда по-русски считай, чучело!
— Раз, два, три, четыре, пять, шесть...
— Хватит, перейди к первому. Что молчишь?
— Иду, — резонно замечает Петюня.
— Дошел?
— Спрашиваешь....
— Тогда считай!
— Сначала?
— А дальше не помнишь?
— Почему? Помню.
— Ну так и считай!
— Семь, восемь, девять, десять...
— Хватит. А баба Поля где?
— В бар пошла, там сосиски дают.
— Силантий Фомич? Ты где? — гремит голос звукорежиссера.
— Слышу тебя, Рома, слышу! — кричит из глубины студии Силантий Фомич.
— Я смотаюсь, деньги ей передам.
— Валяй, но по-скорому, — предупреждает Силантий Фомич. — Начинаем ведь скоро.
— Да мигом! Тебе-то взять?
— Мне не надо. Я после смены в больницу еду.
— Как она?
— Да пока неважно...
— Эх, елки-моталки. Ну, так я сбегаю...
— Только студию отключи, — просит Силантий Фомич. — Так, хлопцы, теперь разошлись: ты, Петь, восьмым лучиком на выгородку пусти, а ты, Витька, на первой штанге двухзначные приоткрой, операторы все равно света попросят.
— А если контровым чуть глубины дать? — предлагает Аржанов.
— Фомич, знаешь, что я думаю? — опершись на шест, обращается Петюня в темноту студии.
— Скажи, — разрешает Силантий Фомич.
— Неоправданный напряг! — изрекает Петюня.
— Застрелиться и не встать! — смеется Аржанов. — Немые заговорили!
— А дальше? — спокойно спрашивает Силантий Фомич.
— Разливаем молодое вино в старые меха, — вставляет Витюня.
— Опять за рыбу деньги! Сколько раз учил тебя, Витька, не говори того, чего не понимаешь. Ползаете, как сонные мухи по струне, а туда же, рассуждать, — не выдерживает Силантий Фомич.
— Не так, что ли, Фомич? Свет ставим без участников, сядут они в кадр — ставим снова, операторы придут, начинай все сызнова, техника начнет принимать, прибавляй света, а то им темно. Время идет, а каждый час за сотню рублей скребется.
— И еще чтоб веселей, — не забывает вставить второй осветитель.
— Что предлагаешь? — спрашивает Силантий Фомич.
— Начинать всем разом! Участники в студии, операторы по камерам.
— Тогда и ползать не будем, — подытоживает Витюня.
— Мне-то что говорить? Вон редактору скажите, — предлагает Силантий Фомич.
— Все это так, — начинает Аржанов, но в студию врывается Сонечка Гаврина и обрушивается на осветителей:
— Митинг устроили? Петюня, Витюня... Из нещекаевского ларца одинаковых с лица... Все возитесь? В холле участники ждут, а вы тут лясы точите!
— Кто ее отвязал? — обращаясь к Аржанову, спрашивает первый осветитель.
— И ты тут, Аржанов?! — продолжает бушевать Сонечка. — Иди участников занимай! Где операторы? — кричит она в пустоту.
— Операторы на месте, — слыша последнюю фразу ассистента, откликается Леня Кудрявцев, входя в студию. — Ну что разбушевалась? Сейчас выгородочку подвинем, дадим ярче — и можно начинать. Цветочков бы вот сюда, на столик.
— А где их сейчас взять? — кричит Сонечка.
— Фомич, пошли Витьку в студию напротив, там Борька «Осень в Подмосковье» снимет, пусть желтых листочков даст. У них этого добра навалом! Чуть подсветим, позолотим, перший класс!
— Цветы, цветы и листья... Вить, а Вить, отгадай, что получится? — спрашивает первый осветитель.
— Ваганьковское осенью! — придурковатым фальцетом отвечает Витюня.
— Ты бы лучше удочки с микрофонами подкатил, чем дурочку валять! — обрывает его оператор.
— Не по специальности, — отрезает Витюня.
— Светить всегда, светить везде... — подхватывает Петюня.
— Ну пошло-поехало! — не выдерживает Сонечка. — Аржанов, мы уже в аппаратной.
— Отпусти себя по сквозному! — кричит ей вслед Витюня.
— Гроб для музыки с оркестром! Придурки! — говорит Сонечка, выбегая из студии.
— Ты, Аржанов, ступай, а то крику не оберешься.
— Силантий Фомич, я что хотел спросить, ты ведь воевал?
— Нашел время...
— Третий Белорусский?
— Пятая армия. Да зачем это тебе?
— 206-й Краснознаменный стрелковый полк к вам входил?
— Нет, не к нам.
— Я помню, ты ребятам рассказывал, что в Восточной Пруссии воевал.
— Да что я там — один воевал?
— Тяжелые были бои?
— Я с ребятами в прошлом году ездил в Калининград
