так и подмывает. «Как же, — говорит, — ты моей работе мешать смеешь? Нужно же мне узнать, откуда в седьмом номере вчера на обед судака брали и из-за чего Шурочка своего хахаля огрела». Собрался я уезжать, она и спрашивает: «А что там, в Тульской губернии, есть очереди?» — «Нет, — говорю, — там в кооперации мой лучший друг и тезка, Сергей Сергеич». — «Ну, тогда не поеду», — говорит, и, понимаешь, так-таки и бросила.
Все трое собеседников поникли над столом.
— Брошенные мы, несчастные мы, — стонал кооператор. — Фильдекос там теперь с девками прохлаждается, а Леокадия у себя дома спит с Невинностью. Положила голову на подушечку, закрыла беленькие свои глазки и спит, голубица.
Тогда запели протяжно и уныло, глядя в обступившую балкон тьму. Кооператор рывком брал на гитаре неслыханные аккорды: «Капают, как слезы, капли испарений{111}, тени двух мгновений, две увядших розы. Счастья было столько, столько, сколько капель в море, сколько, сколько листьев на седой земле, а остались только, только две увядших розы в синем хрустале».
— Го-го, — раздалось гиканье, жилистые волосатые руки протянулись из тьмы к столу. Бутылка опрокинулась, стеклянные дребезги зазвенели.
— Айда к девкам, — горланили буровые мастера.
Кооператор с Алексашкой были подхвачены под руки.
— Мы с Федей сейчас вас догоним, — сказал Сергей.
Все виденье исчезло в темноте.
Тогда выполз из комнаты и Федор с полотенцем на голове. Бабушка плелась за ним вслед, став столетней от бессонного этого вечера.
— Погоди, Федя, дай убрать.
— Есть, бабушка, хочется до смерти.
— Да, есть хочется, а кто все деньги на это убухал? Чем мы завтра обедать будем? Объедками этими, что ли?
— Федор, ну что, вам легче? — спросил Сергей.
— Совсем прошло, да я и не люблю лечиться.
Федор положил руки на стол и тотчас же принял их. Липкий стол пахнул городской пивной, горохом и воблой.
Федор, размотав свою чалму, стал махать ею, чтобы разогнать недвижный воздух.
Решили выполнить приказание начальства. Керосиновая лампа была зажжена, разведочные журналы разложены на столе.
— Нет, бабуся, пес тебя дери, у тебя ничего не выходит, хоть ты и мобилизована, — нельзя проводить дрожащие линии. Иди-ка лучше разогрей самовар.
С лучинкой в руках бабушка бормотала:
— Неужто война с Китаем{112}?
— А вы, Сергей, совсем бездарны. Разве это похоже на дудку? Знаете что, почитайте-ка мне вслух, ведь черчение — это почти механическая работа. Какие книги вы привезли с собой?
— Только три{113}. Одна очень страшная, там говорится, что земля надвигается. Другую вы знаете, третья — русский перевод.
— А, та самая, которую мы с вами начали читать еще тогда, в Петергофе? Желтенькая, маленькая{114}? Но сейчас лучше читайте перевод, оно понятнее.
Оссиан, Лобзай и Фингал выползли из-под крыльца и улеглись всклокоченным ковром у ног Федора. Вертикальные линии стали появляться у него на бумаге.
— Знаете что, Федор, нарисуйте-ка и себя на дне дудки.
— Не лезьте, Сережка, не мешайте работать.
— Хорошо, — отвечал Сергей, — только скорей кончайте, а то ночи не хватит на все сто пять дудок.
— А вы тоже кооператор, Сережка. Это я нарочно тогда, чтоб подразнить Обожаемое. Я знаю его характер, у него всегда спешка, всегда гонка. У меня заранее были готовы все чертежи, а эти две дудки я сейчас кончу.
— Да ты у меня себе на уме, весь в меня пошел, — сказала бабушка, целуя Федора, и стало видно, что они действительно похожи, тем более что Федор сидел желтый от недавней головной боли.
— Хорошо читает твой приятель. Маргариту до слез жалко, а этот, как его, такой нехороший. Однако самовар поспел, детки. И я, уж так и быть, с вами чайком побалуюсь.
— Я тоже не дурак выпить, бабуся, а рассказцы такие могу загнуть, что даже Фингал покраснеет.
— Ну, паразиты, идите кушать.
Федор бросал вверх куски хлеба огромным псам, прыгавшим до потолка балкона.
Бабушка исподтишка перекрестилась, садясь за стол.
— Отчего у вас такие чертики в глазах, Федор{115}? — спросил Сергей.
— Не знаю, от пирамидона, должно быть, а может, от гостей, от вашего приезда, от Маргариты. День-то сегодня выдался такой необычайный — с утра кутерьма. А еще, может, оттого, что на меня по вечерам нападает антирелигиозное настроение.
И Федор, прихлебывая чай, стал изображать похороны: гнусаво пел он «Господи, помилуй» и сразу же переходил на похоронный марш. Это означало, что церковные похороны сменились гражданскими{116}.
Бабушка при звуках Шопена оживилась:
— Вот и у нас в Козихинском переулке на Пасху артисты пели{117}. Иной раз даже из Большого театра, и такой концерт разведут, что ничего не разберешь, потом уж только сообразишь, что, должно быть, пели «Ангел вопияше»{118}.
— Это очень подходит к вам, Феденька, — заметил Сергей Федору, голосившему изо всех сил.
Закончив пассаж медных труб, Федор пустился рассказывать:
— В церкви передают свечи к образу, стучат по плечу, стоящий впереди ставит не к тому образу, податель свечки ругается{119}.
— Не передавайте стакана, это вам. Нехорошо ему пить такой крепкий чай, он еще мальчик, да еще на ночь.
— Не стесняйте меня, пожалуйста, мне на той неделе двадцать два года, — пищал Федор, изображая флейту. Потом, кончив высокую ноту, накинулся на бабушку с поцелуями: — Ах ты, старуха моя, пес тебя дери, а ты в екиманию веришь{120}?
— В какую такую екиманию?
— Ну, в Иоакима и Анну.
— Как не верить, в них всякий верит.
— А я вот не верю.
— Ах ты негодяй! Смотри, повстречаешь какую-нибудь такую Аннушку, тогда и сам поверишь.
— А вот не поверил же, хоть и повстречал здесь разных Дунь, а в городе Марусь. Значит, твоя екимания и не верна.
— А ты не спорь, твоя жизнь еще впереди. Беспременно Аннушку встретишь.
— А что, если я их обоих встречу: и Иоакима и Анну?
— Замужнюю, стало быть? Только бы тебе языком трепать. Отправлялся бы лучше поскорей на сеновал, уж поздно.
— Спокойной ночи, бабушка, — сказали Федор и Сергей.
В темноте надо было миновать покатый лужок между домом и сеновалом.
— Феденька, закрывать ворота? — спросил Сергей, входя в сенной сарай.
— Да, лучше, а то еще заберутся ночью сюда паразиты трудящих масс.
Сергей обеими руками потянул на себя несуразные створки ворот. Стало еще темнее, а зажигать огонь на сеновале было нельзя.
— Где вы, Федор?
— Здесь, идите на мой голос, — аукался Федор, как в лесу.
Сергей полз на сено, и от его карабканья постель, устроенная бабушкой, пришла в
