негодность: простыня оказалась под сеном, подушка — в ногах. Впрочем, быть может, это произошло и оттого, что Федор, лежа на сене, стал делать перед сном шведскую гимнастику.
— Ну, теперь давайте лежать тихо и разговаривать. О чем бы?
— Конечно, о женщинах, так полагается: ведь мы с вами молодые люди. Мне представляется такая картина, — говорил Федор: — кожаный кабинет, мягкие абажурные лампы. Муж сидит за письменным столом, перелистывает книгу. На диване жена, одетая по-вечернему, — они сейчас едут в театр слушать оперу или в гости на веселую вечеринку. Длинная юбка, высокий, до подбородка, воротник. Ей не меньше тридцати восьми лет. Ведь молоденькие Муруси и Симочки — это все такие дурочки, я совершенно теряюсь с ними. Чем женщины больше одеты, тем лучше. Однако ужасно хочется курить.
— Да, но мы обещали хозяйке. Может быть, нам лучше было бы спать в комнате?
— Нет, как можно. Вы подумайте, Сереженька, как хорошо прожить все лето и почти не бывать в комнатах. Довольно мы зимой будем заперты в коробке. А здесь, на сеновале, вы замечаете, Сережа, как воздух гуляет сквозь плетеные стенки? Лицу прохладно, а телу тепло от сена. При социализме вовсе не будет комнат. Мне кажется, я уже теперь чувствую будущий свежий воздух. Знаете, Сережа, мы как-то с Володей были на бегах в Москве. Ну, конечно, жокеи, кепки, но главное, лошадки, крепенькие трехлетки, четырехлетки, они так и рвутся вперед. Бросили бы и вы, Сережа, ваши финтифлю, разве сено не лучше?
— Да, — отвечал Сергей, — и пахнет, и колется. Я различаю под собой стебельки клевера, тимофеевки, придорожника и антоноцвета{121}.
— Это уже третий покос за лето, — сказал Федор. — Я бреюсь чаще, мне раз в неделю надо уж обязательно.
— А мне через день или даже каждый день, но кожа не выносит: не то порезы, не то ссадины. А скажите, Федор, что вы чувствуете на дне дудки? Отчего вы ворочаетесь? Может быть, нам было бы лучше спать в саду, совсем под открытом небом?
— Нет, Сережа, я не люблю простора сверху, он меня стесняет.
— А вы замечаете, Федя, вот мы с вами сейчас не курим, и это дает особый привкус нашему разговору.
— Ну, это ваше вечное копанье, Сережа, это не по мне, я больше люблю математику{122}.
— Что же, Феденька, ведь это тоже «теория бесконечно малых».
— Значит, это вроде вашей «теории авантюр»?
— Да, Федя, понимаете, приходится ездить из Петергофа на заседания{123}. Спутники, коровы в окне, оттенки неба. Потом, вернувшись домой, составлять протоколы. Вот вам мой петергофский случай двадцать первого июня.
— Проклятые бесконечно малые, их тут хоть отбавляй!..
— Что вы меня ругаете, Федор?
— Да не вас, а блох тут пропасть, никакого персидского порошка не хватит на все сено. Ну, рассказывайте да поподробнее. У вас, должно быть, каждый месяц все разные случаи?
— Так вот, заглавие: «Поездка в город и обратно». Т у д а: вагон почти исключительно занят не то трудовой школой, не то интернатом. Девочки и мальчики различного возраста, две учительницы. Очевидно, возвращаются с экскурсии, загорелые, голодные (говорят о столовой). У окна один из самых старших, уже в пиджачке, сереньком, под ним летняя рубашка с открытым воротом и каким-то переплетом на груди, с продетой зеленой ленточкой, громогласно, на весь вагон, устраивает, как он говорит, диспут: «Конечно, в нашем возрасте еще невозможно серьезное чувство, так, бывают вспышки. Вот ты, например, работаешь над заданием, тебе хочется, чтобы оно вышло получше». Девочки с довольным видом оправляют платки. Меньшие мальчики вставляют книжные замечания. У семнадцатилетнего инициатора диспута глаза бегают по сторонам, видно, он делает лицо для младшего возраста. О б р а т н о: поезд еще не отошел. Наискось против меня рабочий парнишка (большие загрубелые руки, довольно конопатое лицо, лет так девятнадцати, двадцати, в общем, ничего особенного). Мой сосед — тоже парнишка, примерно такого же вида. Разговаривают они промеж себя с прохладцей, покупают грошовые конфеты и грызут их. Вдруг оживление. — «Смотри-ка, а ведь это твой комендант», — говорит мой сосед. Парнишка напротив оживляется, вскакивает, приникает к окошку. На перроне у окна появился человек лет под тридцать, в затасканном френче, с потертою шинелью в руках.
— А я бы и не обратил внимания на такие мелочи, — сказал Федор.
— Феденька, авантюры на каждом шагу.
— Хороша авантюра, нечего сказать, ведь вы только зритель.
— Конечно, но с меня довольно. Я потом целую неделю сочиняю прошлое и будущее, сталкиваю друг с другом.
— Раз вы авантюрист, Сережка, вы еще, чего доброго, устроите смычку со здешним кулачьем{124}.
— Да, Федор. Для этой цели я иногда не ем по суткам, иногда сплю весь день.
— А я люблю свою работу, все-таки и я строю будущее.
— И прекрасно, Федор. А вот вам еще одна моя авантюра: рабочий воскресный отдых в Петергофе. Конец дня. Лужайка, духовой оркестр. Некоторые пляшут «шерочка с машерочкой». Научные сотрудники презирают. Поодаль — автомобиль кооперации. Продают булки с колбасой внутри. А действительно, какие ядовитые здесь блохи.
— Это от паразитов трудящих масс, они залезают днем на сено.
— Так вы видите, Федор, что я люблю людей{125}.
— У вас, Сережка, голова вообще засорена хламом. Надо вам устроить основательную чистку.
— Конечно, потому-то я и люблю — роешься в гуще и отыщешь. А когда любишь, то весь исходишь чем-то. Поехать в незнакомый край, хотя бы всего за версту, — неизвестно, какие там будут люди и места, но какие-то будут. Терять-то нечего, а все же есть интерес не быть{126}. И сперва по приезде бывает тоскливо, а потом привыкнешь и не замечаешь.
— Бытие определяет сознание, — вставил Федор.
— Да, Федя, так и не заметишь, что когда-то умер. Сегодня днем, под яблоней, сквозь сон{127} я чувствовал зеленый воздух, полный щебетанья.
— А я тоже задремал на телеге, когда возвращался с работы, — заметил Федор, — и проснулся весь облепленный мухами и слепнями{128}. Мерзавцы, что я — труп, что ли, или кусок сахара?
Сергей вздрогнул:
— Откуда вы знаете о сахаре, Федор{129}?
— Что такое?
— Нет, нет, это так, нечаянно.
— То есть как так?
— Нет, я хотел сказать, что ужасно хочется курить.
— Это само собой, но почему вы вздрогнули, Сережа? Тут что-то есть. Вы сами говорили, что у вас нет от меня тайн, а вот такой пустяк, и не хотите сказать.
Федор отодвинулся, недовольный.
— Федя, слушайте, это скорей
