общественное дело.
— А вы думаете, общественное дело меня не касается? Ну и несознательный же вы элемент, Сережка.
Сергей, ежась, рассказал. Негодующий Федор сопел и высчитывал:
— Что у нас завтра? Суббота. Значит, послезавтра воскресенье. Отлично.
— По-моему, совсем не отлично: мне уже надо будет уехать.
Федор вскочил и зашуршал по сену вниз.
— Взошла, Сережка, взошла! — кричал он, распахивая ворота. В сеновал попали белые лунные полосы. Снаружи все ходило вприсядку от лунного веселья.
Федор с Сергеем, не одеваясь, выбежали в сад и, стоя в рубашках под яблонями, стали окуривать луну. На струйки их дыма она отвечала умильными улыбками. Засмотревшись, Сергей оступился, непривычная его ступня сперва накололась на что-то, потом, подобно руке, но только не так гибко охватила что-то круглое.
— Смотрите, Федя, сколько их здесь нападало.
— Бросьте, это понявинское, кислятина, не стоит, пойдемте вот туда.
Аркад действительно оказался сладким, крупным и белым, совсем как луна. Федор раскорякой ползал под яблоней, рубашка его временами касалась земли. Внезапно выпрямившись, он сделал пируэт, блеснув голым коленом, и метнул яблоком в луну.
— Вот ее бы отведать, пес ее дери!
Было слышно, как яблоко шлепнулось где-то поодаль.
— Ну а теперь спать, спать, Сережка! Вам-то хорошо, а ведь мне завтра на работу. Хватит этих финтифлю.
Снова закрылись ворота сеновала, и опять началось восхождение на высокое ложе. Но так как это происходило довольно резво, а полоски луны лишь невнятно проникали сквозь плетеные стенки сарая, то простыни окончательно перепутались с сеном.
— Черт знает что такое, колется отовсюду. Даже в нос попала какая-то травинка.
— Эх вы, петергофский человек, не умеете наслаждаться сельской жизнью. Ну, однако, хватит, спокойной ночи.
Федор охапкой сена запустил в лицо Сергея. Тот, фыркая и отплевываясь, таким же способом пожелал ему спокойной ночи.
Но этому не суждено было сбыться: открываемые ворота заскрипели, послышалось чирканье спичек.
— Не зажигайте, кто это? А, Гриша Ермолов. Я сейчас к тебе выйду.
Озаренный спичкой, из тьмы был выхвачен садовник в фетровой шляпе, протягивающий какую-то бумажку Федору.
— Файгиню, Файгиню едет, — воскликнул Федор, с телеграммой в руках, — отчего вы не прыгаете, Сережа? Это вас расстраивает?
— Нисколько. Я рад за вас, но согласитесь, Федор, мне нет причин плясать: я еще незнаком с вашей матушкой.
— Сейчас же едем в Тулу встречать утренний поезд. Вас я не мог встретить, так как вы не дали телеграммы. Но скорее, едем, возьмем с собой консервы, позавтракаем в поле, приправой нам будет свежий утренний дух. Эй, Жоржик, запрягай.
— А какова ваша матушка? — спрашивал Сергей, уже сидя в шарабане и застегивая пуговицы второпях натянутой одежды. — Ведь матери бывают разные: мамаши, маменьки, мамуси, мамули.
— Нет, я вам ничего не скажу о Файгиню; вот вам еще одна лишняя авантюра — поломайте-ка себе голову, — и Федор так подхлестнул лошадь, что Сергей едва не выпал из экипажа.
— А как ее имя-отчество?
— Я вам ничего не скажу, подождите до утра. Да, наконец, вы можете ее называть товарищ Стратилат.
— Да, но это неудобная фамилия: будет непонятно, к кому я обращаюсь, — к ней, к бабушке или к вам.
— Тем лучше, ведь мы все одно и то же. А фамилия у нас не неудобная, а грузинская. У нас кто-то из прапрадедов. Оттого-то у меня и такая тонкая талия, а нос острый.
— А вы умеете танцевать, Федор?
— Терпеть не могу. Да и всю эту вашу салонность давно пора по шапке.
— Конечно, долой гран-рон. А похожа на вас ваша ля мер?
Федор, ничего не отвечая, уверенно гнал лошадь в темноту. Впрочем, и вся-то видимая лошадь состояла из одного крупа.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Она поднимала хвост, и это напоминало о подкладке пальто или пиджака, когда вдруг на груди, сквозь материю, обнаруживается торчащий суховатый конский волос.
Сергею было холодно.
Между тем, пользуясь отсутствием луны{130}, звезды проступили ярко. Крупные светила розовели, уверенные в себе, в своем месте и в своем завтрашнем дне. Они привычно расчерчивали небо на обязательные созвездия. Мелкота, напротив, частенько не удерживалась и падала, как это обычно бывает в августе.
— Вы опять смотрите, Сережа, на звезды? А я вот не охотник до них. Это странно, потому что звезды наряду с Советским Союзом единственное место, которым не владеет мировой капитал. Казалось бы, я должен любить их, а вот не могу себя заставить.
— Зачем же заставлять? Вы идете по улице, над пятым этажом блестит звезда. Вы смотрите попеременно то себе под ноги — на панели следы какого-то сморканья, — то наверх, на ее подмигивание. Впрочем, вы не правы, Федя, капитал посягает и на звезды.
— Это вы насчет междупланетных путешествий на ракетках? Ну, это будет еще не скоро, до того времени капиталу капут, и наша планетка веселее побежит вокруг солнца, а может быть, она сама станет солнцем, и все будет вращаться вокруг нее. Ее форма изменится — вместо шара она станет пятиконечной. Разные эти Марсы, Юпитеры и Венеры придется переименовать. Впрочем, уже есть планета Владилена{131}.
— Я вот и хотел сказать вам, Федор, что Ротшильд купил одну из вновь открытых планет — какую-то Весту, Юнону или Цереру — и назвал ее Рахилью в честь своей дочери{132}.
— У кого же он купил ее?
— У астронома.
— Продажные твари, мерзавцы. Н-но, тварь, — подстегнул Федор лошадь.
— Смотрите, Федор, вот Малая Медведица, вот Полярная звезда, там Петергоф. А здесь, глядите, какая ясная поляна: много частых звезд, от них светится даже темный промежуток{133}.
— Тула тоже там, на север от нас. Файгиню сейчас, вероятно, уезжает из Москвы. Курский вокзал, носильщики, публика, кое-как приткнувшаяся на лавочках. На Файгиню пышное шелковое пальто. Она сейчас, должно быть, смотрит на медную бляху носильщика и старается запомнить его номер.
— Знаю, Федор. Я на Курском вокзале ходил за кипятком в третий класс. До сих пор говорят: «третий класс». Все смотрели на меня, на моем пузатом чайнике виднелся яркий такой розан.
— А вам не холодно, Сережа? Наденьте-ка мою тужурку.
— Нет, нет, не снимайте ее с себя. Ведь я с севера. Мне и так очень жарко, почти как на сеновале.
— Сейчас он пуст. Не помню, закрыли ли мы ворота? Вероятно, Фингал с Оссианом забрались туда и валяются на наших простынях. Угрелись, должно быть, проклятые. А как же он продал? Что, он очень нуждался в деньгах? В Москве, я видел на толкучке, бонтонный старик продавал свою никому не нужную звезду
