от вынесенных оттуда кадок с пальмами, стоявшими там летом. Костюмы на всех были черные, как черный хлеб, и Тени от осеннего запаха гниющей воды, на берегу заваленной валежником и листьями, захотелось есть.
— Теперь не худо бы хлебца пожевать, — сказала Тень и бросила окурок в море. Стала швырять камешки в плоское море. Один из камешков потопил плававший окурок. Телега показалась в аллее, — это возчик привез новый груз хвороста и валежника, чтобы им окаймить берег. Парк, видимо, расчищали после лета. Лошадь поводила ноздрями от сырого морского духа.
Тень думала о том, как ездят верхом, и подбирала слова:
— Веселый, Блестящий, Сияющий, Жилистый, Среброхолкий и Быстробег, Светлоногий, Златой, Легконог, Златохолкий — то коней имена, витязей носят они{145}.
— Ну, эта лошадь вряд ли их вынесет, — поправили его спутники, — ведь это почти что жеребенок.
Сергей потянул изо всей мочи, но, лишь только вожжи были высвобождены из рук Федора, тот внезапно проснулся и снова завладел ими.
— Фу, черт, что вы делаете? Куда вы правите? Н-но, орел, в час до неба!
Зубы Сергея стучали от тряски и стужи, он боялся откусить себе язык. Федор теперь правил, привстав с места. Он махал кнутом, но в этой ночной неразберихе большинство ударов приходилось не лошади, а Сергею.
— Раз-раз, — стегал Федор, не замечая, что Сергей корчится от нечаянного этого бичевания и не может защититься, так как вцепился в шарабан, чтобы не выпасть.
— Ну, Сережка, бодрее! Довольно дрыхнуть! Н-но, ленивая! — и разрезвившийся Федор затянул: — «И в жар, и в зной, и в час ночной»{146}.
Сергей подтягивал:
— «И не грубы, прямо в зубы кроссы твои».
Раз! — удар был особенно силен. Сергей не закричал, но почувствовал себя летящим по воздуху, с крылатыми руками, простертыми вперед. Твердого сиденья шарабана под ним уже не было. Потом его лоб и нос коснулись мягкой росистой травы. Это было совсем не страшно — внезапный ласковый этот полет.
— Файгиню сейчас потягивается, подъезжает к Туле и оправляет прическу. А вы живы, Сережа? — прозвучал Федоров голос.
— Жив, а вы?
— Я тоже.
— Но где вы?
— Я под шарабаном, на травке. Идите сюда.
— Я ничего не вижу.
— Идите на мой голос, — Федор громогласно продолжал петь: «Он незаметно точит стрелы, удары их остры и смелы». Так, так, Сережа, приподнимите этот край.
Федор вылез из-под шарабана. Лошадь с двумя передними колесами куда-то умчалась.
— У вас нет спичек, Федор?
— Были, но куда-то вывалились. Плохо наше дело, вот эти проклятые фин-тифлю.
— Чего вы злитесь, Федор?
— Как не злиться! Файгиню подумает, что я забыл о ней из-за вас. Посмотреть бы, цел ли у нас шкворень.
— А разве она знает о моем приезде?
— Да, я писал ей, то есть, конечно, тогда только предположительно.
— Ну, это еще поправимо, мы ей завтра все расскажем.
— Да, все, только про шарабан не надо: она будет волноваться, а ведь мы целы и невредимы. Есть, однако, хочется до смерти.
— Федор, друже, горемыка бедный, ой, не мешкай, молви, где у нас консервы{147}?
— Там же, где и спички.
Сергей с Федором стали ползать вокруг шарабана. Брюки на коленях у них скоро промокли, ладони рук умылись росой. Наконец взгромоздились на перевернутый шарабан, уселись плечо к плечу, покрывшись внакидку Федоровой тужуркой.
— Хорошо сейчас на дне дудки, — говорил Федор, — тепло, ниоткуда не дует.
— А поместились бы мы там вдвоем?
— Стоя — да, да и то было бы очень тесно.
— А я вот о чем думаю, Феденька, к чему нам теперь ехать на Куликово поле? Глядите вокруг: ничего не видно. Пусть это и будет оно. Знаете: «Пасти трупу человеческому на поле, пролиться крови на речке Непрядве{148}». Почем знать, может быть, через пятьсот лет будут представлять в театре этот наш ночлег на Куликовом поле.
— Ну, я предпочел бы на сеновале.
— А вы прижимайтесь теснее, тогда и не будет холодно. Давайте вместе наблюдать рассвет.
Сергей шел по улице, около Пяти углов{149}. Двухэтажный дом, где когда-то был ресторан «Слон», напоминал ему Москву, главным образом тем, что стоял против пятиэтажного башенного модерна. Сергей повстречал знакомого, и оба стали обсуждать, куда идти, на Разъезжую ли, на Ямскую или в аллею к цирку Чинизелли. Обменивались еще и другими соображениями:
— Как живешь?
— Ничего, помаленьку.
— Ну а как там, все в том же положении?
— Конечно, что с ним станется. Ну, прощай пока.
Сергей проснулся одетым в Федорову тужурку, а сам Федор плясал вокруг шарабана и кричал:
— Взошло, Сережка, взошло!
В самом деле, все уже просияло солнцем: шкворень, о котором говорили ночью, лицо Федора с брызгами росы на носу, словно ему пора было высморкаться, ночные овраги, грозившие смертью, канава, в которой лежал шарабан, гречишное поле, розовое в этот час, лошадь с передком экипажа, щиплющая поодаль кусты, отдаленные многоцветные холмы, ясно-синий покров неба, коробок спичек на дороге.
— Что это там так блестит в колее? Находка! Это, конечно, шлем Осляби или Пересвета. Ведь тогда тоже был август, солнце так же всходило и шестьсот лет тому назад.
Сергей поднял серебристую консервную банку. Лошадь продавила ее копытом и через пробоину вытек весь томатный соус. Зато можно было ухватить краешек жести и в раскрытой наконец банке обнаружить бычки, которые Федор и стал совать пальцами то себе, то Сергею в рот.
— А теперь надо согреться. Ну-ка, Сережка, в пятнашки!
С задетых кустов осыпалась роса, первые птицы застрекотали: «О светлосветлая и украсно-украшеная земля Русская{150}, оле жаворонок-птица, в красные дни утеха, взыди под синие облаки, посмотри к сильному граду Москве».
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
— Извини, Файгиню, что мы тебя не встретили на Куликовом поле. Это уж так вышло.
— Что же я, по-твоему, татарин, что ли? Да отчего ты такой бледный, Федя?
— Мы провели бурную ночь, Файгиню.
— Вот-вот, — вмешалась бабушка, — я из-за них тоже глаз не сомкнула; подлинно, что очень бурная ночь. А снилась мне змея: выглядывает из щели в полу и норовит выползти. Мы туда льем кипяток, и видно, что змея склизкая, точно ее керосином облили.
— А где же твой гость, Федя?
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Сергей явился, прикрытый сеткой от пчел, со снарядом для окуривания в руках. Он только что помогал хозяйке осматривать ульи. Когда приподняли крышку, Сергей увидел соты — наверху пустые, предупредительно вставленные в улей, чтобы пчелы не тратили сил
