на изготовление воска, внизу же — полновесные, уже отягченные медом. Осовевшее от дыма многоногое пчелиное стадо мохнато копошилось. Цветочная пыль, пережеванная и отрыгнутая насекомыми, пахнущая коричневатыми их брюшками, желтой капелькой стекала из узкой, рациональной их пасти. Сергей с радостью узнал от хозяйки, что еще рано брать мед.
— Гостей у меня нет, Файгиню, — отвечал Федор, — а вот паразитов трудящих масс — много, позволь их тебе представить: Фингал, Оссиан, Сергей, Лобзай, — все мои приятели.
С одним из этой компании мать Федора поздоровалась за руку, от остальных отмахнулась.
— Ничего, ничего, я на вас и не смотрю, — говорила она Сергею, в замешательстве сдергивавшему с себя решетчатое свое забрало. — Но, Федя, я не понимаю, как ты меня зовешь. Что это за гадость: Файгиню{151}?
Федор взасос целовал затылок матери и теребил ее платье:
— Файгиню, не противься злу. Сама виновата: моды и робы, шелк, никаких рукавов, платье-рубашка, платье-бебе, мне бы его носить, а не тебе, мадам Файгиню. Недаром меня зовут Федором. Я от тебя вообще унаследовал букву «ф», а Фингал, конечно, тоже из нашей фамилии.
Мать хлестала Федора по щекам, он начал ее подшлепывать, называя это «методами воспитания». Дело кончилось фокстротом, в котором и неповоротливый Фингал принял посильное участье, но вскоре запыхался и исчез. Федор корчил рожи, изображая элегантнейшего фрачника, чему, впрочем, немало мешала жесткая его прозодежда.
Наконец мать оттолкнула сына:
— Знаешь, в октябре премьера. Я буду петь Маршальшу{152}. Приезжай непременно.
— Ладно, Файгиню, так и быть, контрамарка за тобой. Прихватим с собой и Сережку.
Сергей стоял поодаль, забытый. Бабушка, кряхтя, притащила начищенный самовар, но Федор отказался пить чай, торопясь на работу.
— Ну, пока, до приятного свиданья. Сергей — мой заместитель, он расскажет тебе про нашу тихую сельскую жизнь. Ты, должно быть, устала с дороги, вот он тебя и усыпит.
— А можно мне с вами на работу? — спросил Сергей.
— Нет, нельзя. Довольно уж вы вчера опростоволосились, оставайтесь дома: на что тэбэ баран, тэбэ есть Иван — тэбэ не скюшно{153}.
Федор, захватив с собой хрусткий огурец и малость хлеба, вскочил на телегу и ускакал.
На балконе чинно сели за стол. Сергей протянул руки к стакану, но сразу же отдернул их, так как мать Федора воскликнула:
— Что, горячо? Ничего, я на вас не обращаю внимания. Только почему они у вас так вспухли?
— Это от девушек, — бормотал смущенный Сергей, — вчера еще ничего, а сегодня волдыри, и даже кончики пальцев как будто онемели — отравление. Но это пройдет.
— Конечно, все проходит, Сергей Сергеич, но только, знаете, не надо давать рукам воли. Что же, они вам очень понравились?
— Да, очень. Правда, жаль, что Дуня утирается рукавом, а Феня так сильно потеет, но, в общем, все хорошо, Лямер{154}.
— Что такое?
— Простите, это вчера мы с Федором условились вас так не называть.
— Ну, знаете, если уж на то пошло, то и вам надо придумать прозвище, Сергей Сергеич. Как бы мне вас называть? Федор ничего для вас не придумал?
— Нет.
— А вы для него?
— Тоже нет. Проще всего какое-нибудь сокращение, теперь это вообще в ходу.
— Отлично. Я вас буду называть Эсэсом. Согласны?
Сергей помолчал с минуту, потом произнес, помешивая ложечкой несуществующий в стакане сахар:
— Да, я согласен. А Федора назовем Эфэфом?
— Нет, не стоит. Про себя я его обычно называю «неприкаянным ангелом». Заметили вы его походку? Голова почему-то свешивается вниз, словно ему тяжело от невидимых крыльев. Иногда он в задумчивости кладет руку на грудь. О чем он тогда думает{155}? Должно быть, о преферансе. Но, однако, мы отвлеклись. Скажите, кто же из них всех красивее?
— О! — отвечал Сергей, — здесь есть одна: вообразите себе молнию{156}, когда, изламываясь средь черных туч, она разом освещает землю, когда столетние дубы трещат и разом валятся с ног, когда белизна кудрей, смешиваясь с.
— Короче, — перебила Лямер, — как зовут эту Инезилью?{157}
— Леокадия, мы с Федором до смерти увлечены ею.
— Вот как, стало быть, вы соперники. Смотрите, чтобы не было пролития крови. Вы знаете, Эсэс, что такое обыгрывание предметов? Режиссер не должен ставить на сцену ничего, что по ходу пьесы не было бы потом обыграно{158}. Этот балкон, на котором мы с вами пьем чай, или вот этот тульский самовар, стаканы — все это составляет реквизит нашей пьесы. Ты что, паразит трудящих масс, хочешь хлебца? На, получай, — бросила Лямер кусок подошедшему псу. — Если этот брюхатый Фингал появился на сцену, его тоже нужно обыграть как следует, иначе незачем ему появляться{159}.
— Осторожнее, — сказал Сергей, — смотрите, как бы он вас не обыграл слюнявой своей пастью.
— Но интереснее всего, — продолжала Лямер, — игра с теми предметами, которых нет. У нас ставили одну пьесу вовсе без реквизита. Первый любовник искусно фехтовал отсутствующей шпагой, ее несуществующая рукоятка была плотно охвачена его рукой. Мнимое острие вонзилось в грудь поверженному противнику и, пройдя насквозь, показалось из спины. Не в силах вынести страшного этого зрелища, я закрывала себе лицо небывалым черным покрывалом, потом отбрасывала его и брала в руки полновесное воображаемое яблоко, делая хроматическую гамму вниз. Оно было отравлено, я знала это, и трепет исходил из него, проникая в меня. Смотрите: вот сейчас у нас с вами нет сахара, очевидно, у Федора паек не велик. Видите, как я насыпаю сахар из мешочка в сахарницу, беру две, нет, три чайных ложки и пью сладкий этот чай. О, каким сладчайшим становится мое лицо — это оттого, что мне уже давно хотелось сахару. Хотите и вы? Вот и вам три ложки. Подождите, прежде чем пить, хорошенько размешайте.
— Все это так, — отвечал Сергей, — но эта сладость лишний раз напоминает мне жестокую Леокадию{160}. Если она актриса, то у нее есть один-единственный недостаток: вероятно, она уроженка Западного края, поэтому произносит «ч» твердо, а порою, избегая польского ударения, смещает его и вообще с предпоследнего слога: здесь так скуччнó, так скучнó, не с кем обшччаться, одно сплошное кулаччйо.
— Это ничего не значит, — возразила Лямер, — в старых оперных либретто частенько бывают нелепые слова. А с Леокадией я познакомлюсь непременно. Но я вижу, вы в затруднении, о чем со мной говорить. Тогда давайте помолчим, послушаем, о чем это говорит моя бель-мер{161} с хозяйкой.
Бабушка, откушав три чашки чая, работала. Она уже успела распороть
